Короткие рассказики

Одним дарят подарки, а они этого даже не замечают.

Или не особо ценят. Повертят в руках и протянут пренебрежительно; мол, разве же это подарок? Подумаешь, семья есть. Подумаешь, здоровье. Оно так себе, кстати, среднее. Подумаешь,пальто купил или машину. Какой же это подарок, я же купил. Заработал деньги, потому что работа есть и здоровье. Подумаешь, Жизнь. Тоже так себе подарок. Это довольно тягостно и трудно - жить-то. Подарок - это миллиард долларов и дворец вроде Тадж-Махала. Ну, или что-то такое, я не знаю точно, но нечто масштабное и ценное. А это дрянь и пустяки…

А одной девочке много лет назад подарили подарок, она его на всю жизнь запомнила, навсегда. Ей было шесть лет. Маме пришлось отдать ее в интернат; они жили в деревне, мама решила завербоваться на северную стройку, потому что они с дочкой погибали в нищете. И маленькую Асю мама отдала в интернат в городе, чтобы пока обустроиться на новом месте. Это было давным-давно, тогда некоторым приходилось так поступать.

А в интернате Ася тяжело заболела скарлатиной. И ее воспитатель отвезла в детскую больницу и там оставила. Мама не могла приехать, Ася это понимала. Она тихонько лежала в палате и думала. Ни книжек, ни игрушек не было. Другие дети лежали с мамами или мамы к ним приходили в часы приёма. А кто к Асе придёт? Воспитательница? Никто. Она уже большая девочка и сама может справиться.
Ася вела себя очень хорошо, тихо и послушно. Сама умывалась, надевала застиранный халатик, наливала водичку, если пить хотела, помогала другим детям, если они плакали или боялись. И не жаловалась.
А вечером девочка смотрела в окно. Там горел фонарь и падал снег. Новый год приближался. Ася воображала, что под окном стоит ее мама. И тихонько воображаемой маме махала рукой. И не плакала, чтобы маму не расстраивать, хотя в горле был жгучий комок…

Новый год так и прошёл в болезни и в одиночестве. Другим детям мамы и папы подарили подарки, они рассматривали машинки и кукол, разворачивали конфетки. Ася увидела у себя на тумбочке большой красивый пакет - это тогда удивительная редкость была, красивый пакет с цветочками. Его кто-то по ошибке оставил у кроватки девочки. Ася не стала заглядывать в пакет; это же чужое. Это кому-то принесли подарок и по ошибке оставили на её тумбочке. Дед Мороз ошибся, надо все исправить! И девочка стала заглядывать в другие палаты и спрашивать: чей это пакет? Чей подарок?

Асю увидела тетенька-доктор, замотанная и неласковая. Ася у неё тоже вежливо спросила: чей это подарок? Она никак не может найти хозяина красивого пакета, а он, хозяин-то, может, ждёт и плачет. Может, Дед Мороз перепутал? Или чья-то мама? Пришла ночью в темноте и перепутала… Тетенька-врач сказала, что Дед Мороз приходил ночью, было дело, да. И ничего не перепутал, просто Асю будить не хотел. Положил подарок лично для неё, передал привет от мамы и пожелал выздоровления. Это асин подарок, раскрывай скорее пакет!

Ася обмерла от счастья. Ещё пакет не открыла, а дыхание перехватило... А потом увидела: апельсинка, конфетки, яблоко, орехи и фломастеры! Шесть цветов, фломастеры "Союз"! И альбом для рисования! Это был невероятный подарок, баснословно щедрый. Фломастеров у Аси никогда не было. И она тихонько пошла, счастливая-счастливая, рисовать рисунок для Деда Мороза. И для мамы. Мама же все равно приедет весной, а весна все равно наступит, так что надо приготовить подарок для мамы заранее - рисунок. И для Деда Мороза…

А тётенька-доктор погладила Асю по голове. Ася сама заплетала косички, вот по косичкам и погладила. И все стало иначе, все стало вполне выносимо и даже хорошо. Так всегда бывает, если подарили подарок: апельсинку и фломастеры шести цветов, которые скрипят, когда ими рисуешь…

Ася теперь и сама - немолодая тетенька-доктор. Много лет прошло, очень много. И много подарков подарили Асе; она всегда радуется и благодарит. И людей, и саму жизнь. Она ценит подарки и дарит их. Потому что возможность дарить подарки - это тоже подарок… Не все это понимают. И придирчиво рассматривают дары судьбы, пренебрежительно так. Сравнивают с чужими подарками. Жалуются, что мало… А кто-то просто смотрит в больничное окно, за которым падает снег и горит фонарь. И воображает, что к нему пришли. И тихонько машет рукой воображаемым близким, и не плачет, чтобы их не расстраивать...

Анна Валентиновна Кирьянова

Описываемый в настоящем рассказе случай произошел в конце 90-х годов XIX столетия в семье известного адвоката

Сижу, уткнувшись в нянино плечо, и плачу. А по всему дому разносится мощный баритон отца, который что-то выговаривает матери; она отвечает ему сердитым звенящим голосом.
Все в нашем большом доме стихло, все притаились, как во время сильной грозы.
Господи, и когда же они перестанут ссориться? — вздыхает няня. — Не плачь, солнышко! Разве господа первый раз так громко бранятся? Пора привыкнуть. Вон, смотри, как хорошо дети играют в саду, иди к ним.
Они маленькие, ничего не понимают, а мне тринадцать лет, я знаю, как ужасно, когда папа ссорится с мамой.
Ну, ты с малых лет не выносила ихних ссор и всегда принималась плакать, — вспоминает няня и гладит мою голову. — Слышишь, тихо стало. Видно, барин ушел на свою половину.
Что из того, что ушел, завтра все начнется сызнова, ведь две недели они ссорятся не переставая.
Но все-таки я выхожу в сад. По дороге слышу, как горничная говорит лакею:
— Опять господа каждый у себя обедать будут, а дети — с гувернанткой. И как им не опротивеет такая жизнь?!
Я ускоряю шаг, спасаясь от этих мучительных пересудов.
Почему мама и папа в вечной войне? Мама очень красивая и молодая, папа гораздо старше ее, не такой красивый, но зато он известный на всю Россию адвокат, его выступления печатают в газетах; он добрый, умный, его все любят, а мы, дети, обожаем.
Несмотря на занятость, он всегда интересуется нашими делами. Любит собирать нас около себя и рассказывать о Христе. Как он необыкновенно говорит о Нем! Когда начинаются такие беседы, вся прислуга потихоньку собирается у закрытой двери, чтобы послушать о Господе. Некоторые даже плачут, это няня говорила.
Папа часто ходит в церковь, водит туда нас и радуется, когда в нашем доме бывает духовенство.
Мама не в восторге от такого общества, ей нравятся балы, приемы.

Я стараюсь не пропустить тот момент, когда она в бальном платье с длинным шлейфом выходит в гостиную, где отец во фраке уже поджидает ее, чтобы вместе ехать на бал или в театр. Она тогда бывает особенно красивая. А потом родители вдруг ссорятся, и все мы от этого мучаемся.
Вечер. У мамы гости, кто-то играет на рояле, а папа после ссоры уехал в Петербург. Нам хорошо здесь, в имении. Сейчас лето, в гимназию ходить не надо, развлечений много. А папа каждое утро уезжает в город к себе в контору или в суд и возвращается только к вечеру, усталый и бледный.
Ложусь в постель, но засыпаю только после того, как под нашими окнами останавливается экипаж. Это вернулся папа. На сердце сразу приходит покой.
Под утро вижу сон. Проснувшись, сижу на кровати. Сон такой, что не могу прийти в себя. Его можно рассказать только папе. Быстро принимаюсь за одевание.
Наша соня начала просыпаться с курами. Что случилось? — удивляется няня. — И куда ты бежишь, не помолившись Богу?
Сейчас вернусь, — кричу я и вырываюсь из ее старых рук.
Тихонько царапаюсь в папину дверь, она открывается, и на меня строго смотрит личный лакей папы.
Что вам угодно?
Доброе утро, Владислав, мне надо к папе.
Владислав распахивает дверь: отец распорядился пропускать к нему нас, детей, во всякое время. Он сидит за письменным столом и пишет.
— Папочка, можно?
Не поднимая головы, он молча протягивает мне свободную руку. Подбегаю к нему, сажусь на колени и целую его в губы, в глаза, в лоб. Ах, как я люблю тебя, папа!
Расцеловав меня, он внимательно смотрит в мои глаза:
-Что-то случилось?
-Да.
Говори, я слушаю.
Прижимаюсь головой к его груди и начинаю:
Мне приснился сейчас необыкновенный сон. Помнишь, ты нам рассказывал о катакомбах, в которых скрывались первые христиане? - Помню.
- Так вот, мне снится, будто я нахожусь в них. Иду одна, никого нет, полутьма, и мне страшно.
Вхожу в большой зал и вижу на темной стене, в круге яркого голубоватого сияния, лицо Христа.

Л. С. Запарина "Непридуманные истории"

СИНДРОМ ОТЛОЖЕННОЙ ЖИЗНИ

"Недавно перечитала роман Наринэ Абгарян «С неба упали три яблока».
До глубины души поразила история мужчины, купившего на рынке туфли.
Он хотел тут же переобуться, но жена стала в позу: «Мол, не дури. Наденешь на воскресную службу».
Старик жутко обиделся, а супруга с жаром доказывала, что есть повседневная одежда, а есть нарядная.
Пожилые люди вернулись домой и, пока разогревался наваристый хаш, он прилег отдохнуть и тут же помер.
Она его похоронила, но в гроб башмаки не дала. Еще чего? Они же совершенно новые. Только покойник «стал приходить» каждую ночь и попрекать в жадности.

Один знакомый с горечью рассказывал, как в свое время обиделся на бабушку. Он, семилетний, приехал к ней погостить на весенние каникулы и попросил открыть яблочное варенье. Та ни в какую. Ведь приберегла его для яблочного штруделя к Троице. Мальчик сперва уговаривал, а потом расплакался и по рельсам ушел домой. Ведь денег на обратный билет не оказалось. Бабушка не дожила до Троицы две недели, а банку варенья под шумок украл кто-то из соседей, прихватив еще и удочки, и бочку для засолки огурцов.

У троюродной тетки в комоде лежит классная клетчатая юбка, припасенная на смерть. — Она вам нравится? — Очень. — Так носите. — Придет время. Со свойственным мне запалом пытаюсь доказать, что невозможно получить удовольствие от юбки, следуя в ней на кладбище, а вот принарядиться за хлебом — самое то. Она понимающе улыбается и говорит, что я еще не нюхала жизни.

Подруга иногда вспоминает пресловутою банку шпрот. Мама достала ее по какой-то мега привлекательной цене и спрятала на праздник, не взглянув на срок годности. А когда час «X» настал, и на тарелке уже лежал подрумяненный батон, смазанный майонезом, ломтики маринованного огурца и веточки свежего укропа, шпроты, оказались испорченными.

Синдром отложенной жизни очень удобен.

В него можно завернуться, как в кокон и оправдать свои страхи и лень.
Нежелание действовать и принимать решения.
Вот подрастут дети,
наступит лето,
вечер пятницы,
Пасха…

Лучше с понедельника,
с первого сентября,
после отпуска или когда закончится война.

С самого утра мы ждем вечера.
Вечером — новое утро.

Оставляем на потом
нарядные скатерти,
нарядные слова,
мысли и
мечты.
Лучшую работу и лучший кусок.
Ожидаем удобного случая,
подходящего момента,
первого лунного дня.

Откладываем молодость на старость, забывая, что жизнь — это то, что происходит исключительно сейчас".

Ирина Говоруха

Позабавило

***
Накануне новогодних праздников Роза Львовна имела серьезные, дошедшие до глубокой внутренней неприязни, семейно-бытовые разногласия с зятем. Поскольку Роза Львовна была женщиной воспитанной и образованной, она не стала опускаться до кухонных разборок, а преподнесла зятю на Новый год подарочное издание романа Достоевского “Идиот” в глянцевой суперобложке.

Зять Миша намёк понял, однако, будучи выходцем из интеллигентной профессорской семьи, счёл ниже своего достоинства выяснять с тещей отношения, вместо чего презентовал Розе Львовне томик Фейхтвангера с романом “Безобразная герцогиня Маргарита Маульташ”.

Роза Львовна подарок приняла, но обиду затаила и нанесла ответный удар, положив 23 февраля на письменный стол зятя аккуратно завёрнутый в нарядную бумагу “Скотный двор” Оруэлла.

После чего ранним утром восьмого марта получила перевязанный розовой лентой экземпляр “Собачьего сердца” с надписью „На долгую память от любящего вас Миши”…

Теща нервно хмыкнула и демонстративно подвинула наутро к завтракающему зятю “Сатирикон“ Петрония Арбитра.

Начитанный Миша быстро разобрался, что теща просто-напросто обозвала его козлом и, сдерживая гнев, осведомился, не приходилось ли Розе Львовне читать гоголевских “Записок сумасшедшего”, на что теща отвечала, что нет, не приходилось, поскольку ей в отличие от некоторых как-то ближе адекватная литература вроде “Доводов рассудка” Джейн Остин.

Зять пререкаться не стал, но привёз Розе Львовне из ближайшей командировки сразу два подарка: “Декамерон” Боккаччо и „Мать“ Горького.

Сопоставив несопоставимые произведения, теща смекнула, что зять совсем потерял стыд и просто-напросто опустился до нецензурной брани. Тем не менее она не стала поднимать шум или валиться в кресло с сердечным приступом, а хладнокровно передала через внучку Уголовный кодекс и книжку Чуковского “От двух до пяти”.

В день своего рождения Роза Львовна приняла от Миши эксклюзивное издание “Убийства в Восточном экспрессе“ Агаты Кристи на языке оригинала. На что она бесстрашно и с явной угрозой ответила матово поблескивающим томиком Маркеса “Сто лет одиночества”.

По-настоящему теща встревожилась лишь тогда, когда перед совместной семейной поездкой на море она получила по почте богато иллюстрированную тургеневскую “Муму”. Сопоставив свою весовую категорию с весьма недурно накачанным зятем, Роза Львовна ужаснулась и побежала в букинистический магазин покупать через знакомую продавщицу изданную аж в позапрошлом веке пьесу Шекспира “Много шума из ничего”. Подумав, она также приложила к ней Хемингуэевское “Прощай, оружие!” и передала купленное Мише с пожеланиями хорошего отдыха.

Миша сухо поблагодарил и ответил книгой Ремарка “На Западном фронте без перемен”.

Роза Львовна заискивающе подкинула на супружеское ложе зятя брошюрку под названием “Роскошь человеческого общения”, получив в ответ на прикроватной тумбочке затрёпанный томик Ленина, снабжённый заголовком “Лучше меньше да лучше”.

Роза Львовна всплакнула и унизилась до того, что торжественно преподнесла Мише на именины повесть Стругацких “Трудно быть богом” с автографами авторов.

Польщенный Миша смягчился и выписал теще с интернета “Возвращение в дивный новый мир” Олдоса Хаксли.

Роза Львовна, растрогавшись, выпросила для него у подруги прижизненное издание мопассановского “Милого друга”.

Зять улыбался и лобызал теще ручку, но Роза Львовна тем не менее заметила за креслом перевязанную подарочным шнурком подшивку журнала “Крокодил” за год, соответствующий году ее рождения.

Перед Новогодними праздниками Роза Львовна столкнулась в подъезде с соседкой, нагруженной сумками с провизией.

– Счастливая вы, Роза Львовна..! – сказала та, переводя дух. – Мой зять хуже аспида, хоть я его кормлю да пою, а ваш Мишенька в вас прямо души не чает. Ни криков, ни скандалов. И как это у вас получается..?

– Книжки любим читать, Марья Семёновна, – кротко сказала Роза Львовна. – Читайте книжки, они плохому не научат…

И поправила под мышкой томик Чехова с закладкой на рассказе “Невидимые миру слёзы”…»

© Афруз Мамедова

Василиса,

Взято из ВК.

До сих пор не понимаю, почему никто до сих пор не снял фильм о последнем гражданине СССР, первом дважды герое Союза и России (звезда Героя Советского Союза № 11595 и звезда Героя Российской Федерации № 1), о космонавте, которого забыли в космосе.
Этот человек стал поневоле последним гражданином СССР. Пока он был в космосе, его страна распалась... Он вынужденно установил мировой рекорд по пребыванию в космосе.
Не было возможности вернуть его на землю... Ему просто отказали в возврате на землю... Ему сказали: страна, которая его отправила в космос, теперь не существует! Пока в Москве шел переворот, станция "МИР" продолжала вращаться вокруг Земли.
Станция стала его домом и последним кусочком СССР. Четыре месяца назад СССР отправил его в космос с советского Байконура. Его миссия была рассчитана на пять месяцев. На большее его не готовили.
Развал страны нанес огромный удар по космической отрасли. Сергею сказали, что для его возврата у страны отсутствуют деньги. ЦУП попросил его задержаться как можно дольше на орбите.
При желании Сергей мог покинуть станцию "МИР" в любой момент. На станции была спасательная капсула. Но это привело бы к гибели самой станции. Сергей свой пост не сдал. Его миссия продлилась вдвое дольше - 311 дней.
Вместо четырех запланированных полетов на станцию "МИР" было отправлено всего два. Ни одну из двух отправленных миссий не смогли укомплектовать бортинженером.
В России началась гиперинфляция. Правительство продавало все, что могло, в том числе и места на станцию "МИР".
Япония купила место за 12 миллионов долларов, Австрия за 7 миллионов.
Хотели продать и станцию, пока она еще была в рабочем состоянии.
Все члены экипажа вернулись домой, кроме Сергея Крикалева.
Его смогли заменить, когда его место выкупила Германия под своего бортинженера за 24 миллиона долларов.
Сергей Крикалев вернулся домой 25 марта 1992 года. После посадки из капсулы вышел человек с буквами СССР на скафандре. В руках он держал знамя Советского Союза.
Чуть позже он станет первым российским космонавтом, который полетит на шаттле НАСА.
Еще через два года он будет первым на станции "МКС".
Будь здоров, Сергей Константинович!

Андрей Моторола

(Вот ведь тоже героизм.Только не на показ.Просто,по-человечески.

)

КОТ-УРОД.

Умер кот-урод. Так его многие называли. А хозяйка баба Аня звала его просто — Кот. Те, кто близко их не знал, очень удивились, когда сам отец Евгений, всеми любимый батюшка, пришел этого кота хоронить.
Не отпевал, конечно. Но взяли они с бабой Аней ящичек, положили туда Кота и на батюшкиной машине отвезли на кладбище. Закопали аккурат рядом с тем местом, которое старушка для себя самой выбрала. И отец Евгений кошачий холмик даже святой водой окропил.
А кто в курсе был, одобрил:

— Таких котов только так и надо хоронить. По-православному. Кот-христианин был.

Баба Вера, как и старая Анна, тоже прихожанка отца Евгения, даже добавила, прослезившись:

— Царствие Небесное Коту!

Странный это был Кот. Правда — урод. Сложно сказать, какого он был цвета. Полиняло-облезлого. Старый, наверное. Вместо хвоста обрубок. То ли откусил кто-то в драке, то ли живодеры отрезали. Оторвано было у него и одно ухо. А второе — кривое. И сам Кот был каким-то кривым, хромым и с глупыми, удивленными, перепуганными глазами. Как будто в мясорубке побывал.

Откуда Кот взялся в том дворе, никто не знает. Баба Аня первый раз увидела его, когда двое соседских мальчишек кричали: «Вот урод!» и кидали в него камнями. Один даже попал. Кот жалобно пискнул, остановился и посмотрел на обидчика своими странными глазами. Не зло, а как-то обречено, как будто спрашивал:

— За что?

— А ну брысь отсюда, хулиганье! — застучала по земле баба Аня своей палкой. — Оно ж живое!

Мальчишки со смехом убежали, а Кот покосился на старушку и задумался. Коты ведь тоже умеют задумываться. Подумал-подумал и поковылял по своим кошачьим делам. Но время от времени оборачивался.

Потом увидела баба Аня, как шпыняет Кота от их подъезда соседка Зина. Холодно было, зима, и он, наверное, хотел погреться.

— Пошел вон отсюда!

— Зин, ты чего ногой-то его? — всплеснула руками баба Аня. — Живое же.

Она вообще все живое жалела.

— Да ну, урод какой-то! И так ссаньем воняет.

Кот отошел и, как и в первый раз, задумчиво посмотрел на бабу Аню. А она на него.

— Замерз, сердечный? Есть, наверное, хочешь?

Кот подошел и потерся об ее ноги.

— Ну ладно, заходи, — открыла старушка дверь. — Только веди себя хорошо.

Кот вел себя хорошо. Зайдя в ее маленькую квартирку, он сел у порога и внимательно посмотрел на бабу Аню:

— А теперь куда? — спросили его глаза.
— Ну пошли, Кот, на кухню.

Она налила ему остатки молока, Кот поел, вытер капли с усов и опять вытаращился:

— Что дальше?
— Куда б тебя? Пойдем, комнату покажу. Вот кресло. Будет твое место.

Кот подошел, обнюхал, залез и свернулся калачиком.

— Надо же, умный!

Кот и правда оказался очень умным. Говорила ему баба Аня идти за ней — он шел. Лежать — лежал. Есть — ел. Гулять — гулял. Старушка жила на первом этаже и разрешала Коту прогуливаться самому под окнами. Дальше он один и не ходил. Помнил, наверное, тех мальчишек. Зато ходил с ней в ларек за хлебом. Хромал рядышком с ковыляющей бабой Аней, как будто не кот он, а какой-то пес. Садился и ждал, пока она булку возьмет, молоко. А потом так же медленно шкандыбали они обратно, иногда останавливаясь, чтобы передохнуть.

— Старость не радость, — вздыхала баба Аня. — Ведь недавно еще бегала я, только коса мелькала. Да и ты молодым был. Ничего, поживем еще.

Так и коротали они вдвоем свою старость. Бабка и Кот.

Да… Быстро пролетела жизнь старой Анны. Вчера, кажется, еще кричала ей мамка:

— Я ж тебе задам, егоза!

— Вот вырасту, и никто мне больше не задаст! — думала Анютка.

И спешила расти. Куда спешила, зачем?..

Вот жених ее, Егор… Молодой, статный красавец. Как раз по ней. Букетик, который нарвал он в лесу на первое свидание. Высушила его тогда Анна и тайком хранила… Первый поцелуй в подсолнухах. Робкий, неумелый. Как током ее тогда обожгло. Всю ночь не спала, голова кружилась.

— Да хватит уже ворочаться, егоза, — ворчала мамка.

Свадьба их тихая, скромная… Тяжелое было время. Кольца обручальные Егор сам сделал из какой-то железяки. По сей день баба Аня носит, не снимает. Вросло уже.

Ночь та первая… Страшно было. А потом душа души коснулась. И полетели… До утра не могла насмотреться на спящего Егора, лицо его тихонько гладила. Верила и не верила…

Первых двух сыновей похоронили. До сих пор перед глазами маленькие гробики, сколоченные мужем. Сам он их и нес на руках на кладбище.

Дочь еще родили. В город переехали. На стройке работали. А потом запил Егор. Тогда многие пили. От безысходности. Тяжело жилось, бедно. Пьяным бил он Анну. Сначала прощения просил, а потом перестал. Но она прощала. Она всех прощала. Доставала тайком тот засохший букет и вспоминала своего Егора — того, настоящего. Когда голова кружилась и летали. А потом он умер.

Вырастила дочь… Вот только недавно свадьба ее была. И уехала с молодым мужем ее Маруся поближе к столице. Своих детей родила. Мать навещала нечасто, потом вообще не до того стало. Лет пять назад сама к ней баба Аня приехала — проведать, помочь. От пенсии откладывала на дорогу да гостинцы внукам.

— Мам, ну что ты под ногами вертишься? — буркнула Маруся. — Мешаешь же.

Старушка и сама видела, что мешает. Хотела помочь, а мешает. Собрала тихо свои пожитки и уехала обратно.

— Дочка любит меня, правда, любит. Но у нее своя жизнь, — объясняла Коту баба Аня. — А тут я…

Да... Прошла жизнь, как один миг. И был сейчас рядом с ней только этот облезлый Кот. Да еще отец Евгений.

Не осуждала никого. Прощала. Всех-всех.

— Живые.

А Кот слушал, терся об ее колени и мурлыкал.

Кот этот тоже всех жалел.

Прямо к окнам квартирки свисали ветви вишни. На них птицы часто сидели. Увидала баба Аня, как Кот с подоконника за этими птицами наблюдает - заволновалась:

— Ты, Кот, смотри, не обижай их, живые ж. Слышишь, как поют?

Кот и не обижал. Наклонил голову набок и слушал своим кривым ухом, как воробьи чирикают. И жмурился от удовольствия.
Он даже мышей не обижал. Забежала к ним откуда-то мышь. Маленькая совсем, глупая, непуганая.

— Мышей дома нельзя, — запереживала баба Аня. — Что ж делать-то? Слушай, ты — Кот, это твоя работа.

Сама вздыхает — жалко мышь. Живая. А Кот смотрел и тоже вздыхал. И ему жалко. Так и не тронул.
А еще Кот молился. По теплу ходил с бабой Аней в храм. Сядет в притворе и дальше — ни-ни.

— Надо же, мытарь, — удивлялись прихожане.

Потом обратно.
Дома молились вместе. Затеплит бабушка лампадку, встанет у икон. И Кот тут же рядом. Смотрит на огонек, щурится.

— Молодец, правильно, всякое дыхание да хвалит Господа, — хвалила Кота баба Аня.

Закончит правило, он — на кресло. Евангелие читает, он рядышком тихо лежит — слушает, наверное…

— Внимай, Кот, — говорила баба Аня.

А потом она заболела. Годы… Пыталась лечиться дома — травками, настойками, какими-то корнями.

— Я, Кот, и не лечилась бы. К Богу хочу, — вздыхала баба Аня. — Но ты-то как один? Живой же…

Скоро вообще слегла. Только пить еле-еле вставала. Да Коту молока налить. А ему не до того, ходил вокруг хозяйки, мяукал.

— Ничего, Кот, ничего, не переживай. Бог даст, еще поживем.

Но Кот переживал. От волнения сам слечь хотел. Есть перестал. Лежал рядом с бабой Аней и смотрел на нее тоскливо.

— Совсем так зачахнешь, — гладила она слабой рукой Кота. — Кто ж за мной приглядывать будет?
— И то правда, — рассудил он по-кошачьи.

А может, и не рассудил. Но так баба Аня сама рассказывала. Начал в форточку выскакивать и мышей ей таскать. Принесет в зубах, положит у кровати, сядет, посмотрит на хозяйку и даже как будто бы вздохнет:

— Жалко мышь, живая же. Но кто, кроме меня, тебя накормит. Вставай, ешь. Эх, люди, люди… Во всем за вами пригляд нужен. Вставай, слышишь.

Но баба Аня и не вставала. Ослабела совсем. Так и померла бы, если бы не отец Евгений. Заволновался, что на службах ее не видно, к телефону не подходит, приехал с прихожанином одним и вскрыл дверь. А она уже на ладан дышит.
Погрузили в машину, в больницу повезли. Врачам передали, выходят - а Кот уже здесь. В форточку ту, наверное, выпрыгнул.

— Надо же, догнал, не заблудился, — удивился отец Евгений. — Как ты добежал-то, хромой? Поехали, домой тебя отвезу.

Только шаг к Коту, тот отходит. И смотрит своими странными глазами. А там слезы.

— Настоящие слезы, представляешь? — говорил мне отец Евгений. — Я его уговаривать стал: «Болеет хозяйка твоя. Ты лучше дома ее жди. Помрешь же здесь без еды. Как она без тебя? А так я буду приходить, подкармливать тебя».

Кот опять что-то про себя рассудил и запрыгнул в машину батюшки.
Дома ждал ее. Как ни придет отец Евгений, Кот у двери сидит. Переживал сильно. Не ел почти ничего, на глазах таял.

— Нельзя же так, — уговаривал его батюшка. — Совсем ведь зачахнешь.

Кот и сам понимал, что нельзя. Подойдет к миске, понюхает и обратно к двери. Когда бабу Аню выписали, он уже и не вставал. Хотя отец Евгений его из шприца кормить пытался.
Увидел ее, голову поднял, замурлыкал, подошел, шатаясь, прижался к ногам:

— Вернулась…

И упал. Так больше и не встал.
Взяла его баба Аня на руки, села с ним на диван, гладит:

— Ну ты что? Я же здесь!

Он урчит тихонько, тереться пытается из последних своих кошачьих сил. Дождался! И как будто улыбается уставшими глазами. А в глазах тех все — любовь, верность, благодарность… То, что у людей нечасто встретишь. Вздохнул тихонько и умер у нее на руках. Умер счастливым, что кому-то был нужен. А не только кричали ему вслед: «Урод!» Ведь даже котам нужна любовь. Страшным, облезлым. Она всем нужна…

Вот и хоронили его отец Евгений и баба Аня на кладбище.

— А есть кошачий рай? — спросила она вдруг батюшку.

Он обнял ее:

— Поехали, тетя Аня, домой… Господь Сам знает, как кому лучше. Может, и есть…

Вернулась она в свою квартиру, села на диван и заплакала. Плакала о жизни своей, которая так быстро прошла, о Егоре, о детях умерших, о всех живых, о Коте, который был рядом, жалел, ждал, мышей ей таскал. О дочери, которая ее любит… Любит!!! Но занята сильно. Об одиночестве своем старушечьем. Потом встала тихонько и пошла в храм. Потому что остался у нее в этой жизни только Бог, Которому все нужны… Да еще отец Евгений. И память.

Елена Кучеренко, Вадим Прищепа

ВераNika,

В детстве ещё я прочитала рассказ про Новый год в блокадном Ленинграде. Про мальчика, у которого умирал от голода друг. А школьникам выдали приглашение на ёлку, - старались хоть как-то смягчить ужасы голода и холода. И всё равно устроить детям ёлку с Дедом Морозом, представлением, каким-то угощением, скудным, но угощением...
Друг уже не мог ходить, он слёг от голода. Он своё приглашение отдал мальчику, чтобы тот принёс с праздника что-нибудь съестное. Там обязательно что-нибудь дадут вкусное, это же праздник. Говорят, ребятам из соседней школы давали котлету! Настоящую маленькую котлету давали!
И этот маленький школьник побрел по ледяным нечищенным улицам на елку с баночкой. Тогда многие ходили с баночками туда, где можно было получить хоть немного еды. Баночка - это любовь, дружба, долг. В баночке несли домой несколько ложек жидкого супа, каши, чтобы поделить. Профессор Яров пишет в своей уже современной книге, - пока могли делиться, была надежда. Ещё мог выжить тот, кто мог делиться. Такой вот парадокс...
Ну вот, мальчик пришёл на ёлку. Голодные истощенные дети пытались радоваться, но на самом деле все ждали угощения. Еду. И после представления дали подарки: два печенья, кусочек хлеба, пару ложек каши и котлету. Но только одну. По второму приглашению, по приглашению друга, котлету не дали. Сказали: не положено. Дают тем, кто пришёл.
И этот голодный слабый мальчик свою котлету есть не стал, положил в баночку и другу отнёс. Кто знает, каких трудов ему стоило отдать своё угощение, отдать скудную еду, сложить в баночку и нести по тёмной ледяной улице... Он колебался, он преодолевал себя, все вокруг ели угощение, - но он боялся, что друг подумает: он съел его порцию. Его подарок. Понимаете?
И он своё жалкое и спасительное угощение не съел, отнёс, шатаясь от голода, во тьме и холоде блокады. Чтобы друг не подумал. Отдал своё.
Это самый страшный и самый великий детский рассказ про блокаду. И про Новый год в смертное время, - его так и называли: "смертное время". И друг мальчика умер от голода, как тысячи других людей... А память осталась. Она навсегда останется. Память о баночках, в которых несли "угощение" другим, умирая от голода. Такие были тогда новогодние подарки...
И надо помнить об этом, каждый Новый год вспоминать, когда мы готовим угощение и покупаем подарки близким.
Я всю жизнь эту историю помню, всегда. И рассказываю вам для того, чтобы мы про баночку не забывали. И не забывали дать что-то тем, у кого нет. Потому что мы люди. И это - дар в память о тех, кто вот так встречал Новый год когда-то.
И благодаря кому мы живём, радуемся, наряжаем ёлку, накрываем на стол...
Главное, не забывать про баночку. И класть туда столько, сколько можем для других...

✒ Анна Кирьянова

"мама, мы убьём тебя не больно"
Елена Фрумина-Ситникова

ПЕСЕНКА НА ПРОЩАНЬЕ, или МАМА, НЕ ПЛАЧЬ, МЫ УБЬЁМ ТЕБЯ НЕ БОЛЬНО

Посвящается всем старикам, не сумевшим перешагнуть порог Дивного Нового мира.

Рассказанное здесь основано на абсолютно реальных и ставших будничными событиях, происходящих не только в Канаде, но и в большинстве так называемых развитых стран.
Все имена изменены, все совпадения, разумеется, случайны
https://proza.ru/2021/05/27/303

Короткие рассказики - Страница 2

Короткие рассказики ⇐ Литература