Душеполезное. ⇐ Душа - поле битвы

[Василиса]

Ромашка полевая, Вика, Кудинка выше выкладывала советы

[Ромашка полевая]

Дуняша, точно
прочла на Православии.ру, думаю- надо срочно с вами поделиться, а то потом забуду. Галопом по европам нашла темку и скопировала, а то, что на пост выше тоже самое было, даже не посмотрела.

[Кудинка]

Дуняша, прошу прощения Невнимательная я...

[Иулия]

17 февраля
О благочестии напоказ
Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно (Мф. 6, 18).
Господь наш Иисус Христос в одной из первых глав Евангелия от Матфея обращается
к постящимся и говорит о том посте, который угоден Богу. «Не будьте, как лицемеры», – не поститесь, как лицемеры, не молитесь, как лицемеры, не благотворите, как лицемеры.
Все эти дела, делаемые во Имя Божие, люди свели на землю и стали делать только на виду у людей. Господь наш с печалью видит, как все то, что должно исходить от Бога и к Нему
стремиться, погрязло в земле. Он непрестанно старается отвести взор и сердце людей от грешного мира сего к небу.
Милостыни – прямо к Богу, мимо людей; молитва – прямо к Богу, мимо людей; пост – прямо к Богу, мимо людей – мнений их и похвалы их. «Горе вам, фарисеи, лицемеры», –
говорит Он низводившим Божие на землю для достижения славы земной.
«Друг от друга принимаете славу, а славы, которая от Единого Бога, не ищете» (Ин. 5, 44). Спаситель наш, достойный всякой славы и чести, любил повторять про Себя, что
Он ни воли, ни славы Своей не искал. Людей же недостойных, жалких и оскверненных Он
постоянно видит, ищущих только этой славы людской! А это искание приводит к лицемерию. Хочет Господь оторвать от земли привязанные к ней души и устремить их, «как стрелу,
пущенную в цель» (Ис. 49, 2), прямо к Тому, Кто видит тайное и не принимает лицемерие. Господь праведный взывает к людям, которые молятся и постятся напоказ, говорит им:
«Не перед людьми... но перед Отцем твоим, Который втайне». К Отцу Своему и нашему,
видящему тайное, хочет Господь собрать, устремить, приковать все взоры, чтобы познали
мы, вместо наружного благочестия, то неизреченное общение с Отцем, которое познается
«втайне», в самой сокровенной глубине нелицемерной души.
Отец твой втайне, Он ответит тебе и откроется тебе втайне. И Он, видящий тайное,
видит не только немощную твою молитву, внутренний пост души твоей, но также греховные
ее тайны. Проникая во все нечистые глубины души твоей, Он не отвращается от тебя. Человек бы отвернулся, а Бог – нет: напротив, день и ночь простирает Он Руки Свои к народу
непокорному (Ис. 65, 2) для того, чтобы призвать упорные сердца к Себе и воздать ищущим сердцам тем общением с Ним, которое вливает в них новую жизнь и устрояет из них
– «жилище Божие» (Еф. 2, 22).
Из книги "Каждый день - подарок Божий"

[Шелест]

Фрагменты традиционной ежегодной беседы ректора Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета протоиерея Владимира Воробьёва со студентами-первокурсниками --
(16 февраля 2015 года)

– ЧТО ТАКОЕ ДУХОВНАЯ ЖИЗНЬ?

– Как понять – есть ли Дух Святой в человеке или нет? В 1978 году в конце января я ездил к замечательному старцу, архимандриту Тавриону Батозскому. Он был тяжело болен раком, и я не знал, увижу его или нет.

От автобусной остановки нужно было идти через лес. Было совершенно темно, блестит снег, горят звезды. Когда вошел в скит, казалось, что все спят. Но в храме было уже много паломников. Те, кто приезжал в скит, причащались каждый день. Отца Тавриона за это многие осуждали.

Вхожу в храм и слышу, что-то читают, через некоторое время понимаю, что это – гомилии Симеона Нового Богослова. Читали то место, где преподобный Симеон объясняет: если кто-либо говорит, что в нем Дух Святой, хотя это и незаметно, то это – неправда. Потому что присутствие Духа Святого в сердце ни с чем нельзя перепутать. Это как благоухание в ноздрях или свет для глаз.

Вдруг из алтаря вышел отец Таврион и сказал:

«Вы знаете, что я благословлял всех часто причащаться. Когда я приду на Страшный суд, Бог меня спросит: «Как ты мог всех причащать каждый день, откуда у тебя такое дерзновение»? А я Ему отвечу: «Я их предупреждал». Слова преподобного Симеона – это вам предупреждение».

Это значит: не обманывайте себя, – если не чувствуете присутствия благодати Святого Духа, значит ее и нет у вас. И часто причащаться в этом случае нельзя – вы не готовы жить благодатной, духовной жизнью.

Немного по-другому об этом говорит апостол Павел:

«Тот, кто Духа Святого не имеет, тот не Его» (Рим. 8:9).

Духовная жизнь – это не широкие интеллектуальные интересы, это не литература, не театр, не консерватория, это – жизнь с Духом Святым в сердце.

Присутствие Духа Святого узнается по тем признакам, которые приводит апостол Павел, потом Серафим Саровский. Это – сердечный мир. Это – радость о Господе, это – любовь к Богу и к людям, это – благочестие, целомудрие, чистота.

Когда сердце человека свободно от страстей, когда оно принадлежит Богу, то легко на душе, потому что с Богом ничего не страшно, с Богом всегда радостно. Когда человек с Богом, ему не хочется ничего скверного, низменного: пьянство, наркотики, блуд и нечистота внушают отвращение. У него не может быть уныния, депрессии.

Плен греха тяжел, а с Богом нет плена, даже если человек находится в тюрьме, все равно с Богом – свобода. Как говорили исповедники ХХ века: «С Богом всегда и везде хорошо».

– КАК ДОСТИЧЬ ДУХОВНОЙ ЖИЗНИ?

– Нельзя дать однозначного ответа. Духовную жизнь нельзя «купить» даже каким-либо подвигом.

«Дух дышит, где хочет». «Не мерою дает Бог Духа» (Ин.3:34).

Бог хочет дать каждому человеку благодать Святого Духа. И дает ее всегда, когда человек может ее вместить в свое сердце.

Когда человек стремится к тому, чтобы сподобиться благодати Божией и просит ее у Бога, то, даже если он не святой, но имеет чистое сердце и любит Бога, Бог дает ему Свою благодать.

Чтобы жизнь с Богом стала устойчивым состоянием, нужен подвиг, или как говорили древние – аскеза. Это не означает, что нужно обязательно уйти в пустыню – это значит, что человек не потакает своим страстям, ограничивает себя в земном, чтобы дать место Духу Святому. Бог не придет «на второе место» в сердце человека, Ему нужно отдать «первое место».

– ВАМ ПРИХОДИЛОСЬ ВСТРЕЧАТЬСЯ С ДРУГИМИ СТАРЦАМИ?

– Не раз. Обычно едешь к старцу со своими вопросами, которые требуют ответа. Приезжаешь, например, к отцу Иоанну (Крестьянкину), нужно подождать (у него всегда была очередь), наконец, входишь к нему в келейку, и … все вопросы мгновенно исчезают. Всё, что тревожило, мгновенно становится таким незначительным, и сердце наполняется благодатью.

Святые старцы – все разные. Один старец выслушивает и молчит, молится за тебя Богу. Отец Иоанн, наоборот, тем, кто к нему приходил, часто не давал сказать ни одного слова, говорил сам быстро, пулеметной речью, даже задыхался немного: говорил, сажая на диванчик, сам садился на скамеечку, одновременно что-то делая.

Слушаешь его и вдруг понимаешь, что он отвечает на все твои вопросы – и на те, которые ты хотел задать, и даже на те, о которых ты не думал спрашивать, – говорит о твоих мыслях, как будто видит насквозь твою душу.

В конце 1980-х годов советская власть рухнула, что дальше – неизвестно, священноначалие выжидает, а церковный народ начинает действовать. Стали создаваться братства, и мы тоже решили создать свое братство. Эта мысль нам пришла 29 августа 1990 года в день Нерукотворного образа Спасителя, поэтому мы решили создать Братство во Имя Всемилостивого Спаса. Нужно было просить благословение.

Я поехал к отцу Иоанну (Крестьянкину), дождался своей очереди, вхожу к нему в келию, и он, не давая мне сказать ни одного слова, говорит: «Танечка (его келейница – Татьяна Сергеевна), достань вот ту иконку». Я ничего не понимаю, а Татьяна Сергеевна достает образ Нерукотворного Спаса, дает отцу Иоанну, и отец Иоанн благословляет им меня.

[Эль Ниньо]

http://www.pravmir.ru/protoierey-yarosl ... oshhrenno/

Священник Ярослав Шипов: «Когда было нечего есть, архиерей разрешал брать ружье»

"Во лбу у отца Ярослава православный крест. Нет, не сияющий, а вполне земной – словно отпечатанный. Спрашиваю – как так? «А вот так! – говорит, – В детстве соседский мальчишка дал по лбу лыжной палкой, и на всю жизнь остался шрам. Позднее на этом месте появилась вертикальная складочка. А горизонтальные – морщинки, это уже потом, с возрастом. Так – резюмирует он, – Бог меня пометил. Отвертеться не было никакой возможности!»

Протоиерей Ярослав Шипов – клирик храмов Патриаршего подворья в Зарядье. Родился 16 января 1947 года. Закончил Литературный институт в Москве. Работал в журналах «Литературная учеба», «Наш современник», в издательстве «Современник». В конце 90-х состоял в редакционной коллегии журнала «Наш современник». В возрасте 44 лет стал священником. Поднимал приходы в Вологодской области. Отец Ярослав – автор рассказов о жизни современного православного прихода в русской глубинке....

Источник: http://www.pravmir.ru/protoierey-yarosl ... z3SJw5VjSw

[Инна*]

Но как любить грешника,как любить нелюбовного к нам,как любить врага?
И Господь приходит на помощь.Он дает нам молитву Господню,и мы каждый день слышим:...и остави нам долги наши,якоже и мы оставляем должникам нашим...
Этой молитвой Господь говорит нам:посмотри на себя,ведь ты и есть тот самый должник,которому надо оставить долг,это ты и есть тот самый грешник,это ты нелюбовный-любишь по выбору,это ты чей-то враг:ты кого-то обидел,кого-то презрел,кого-то уничижил.Это ты сам нуждаешься в прощении,сам нуждаешься в снисходительной любви.

И звучат слова сегодняшнего Евангелия:...если вы будете прощать людям согрешения их,то простит и вам Отец ваш Небесный;а если не будете прощать людям согрешения их,то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших(Мф.6;14-15)

Простите всем все и вся-и прощены будете.
Простите-и спасены будете,и наследуете рай.
(Арх.Иоанн Крестьянкин)

[Эль Ниньо]

Митрополит Антоний Сурожский: О страхе Божием и об исповеди

Я проводил среди вас столько говений, что больше не знаю, о чем еще сказать, что было бы на пользу. Попробую сказать то, что сейчас у меня на душе.
Во-первых, слово говение. В основе оно значит “внимание” и дало у нас на русском языке слово благоговение, то есть такое сознание и такое чувство по отношению к Богу, или к Родине, или к какому-нибудь герою духа, которое заставляет нас с трепетом, в каком-то внутреннем молчаливом восхищении предстоять перед этим событием или этим существом.
И вот говение – это момент, когда мы можем и должны собрать себя самого (себя самоё), собрать свои мысли и сосредоточить их на том, что может вызвать в нас именно это чувство трепетного благоговения перед чем-то очень великим, очень святым, чему мы можем поклониться с любовью и с внутренним трепетом.
Мы часто употребляем в молитвах выражение страх Божий. И нам надо совершенно ясно понять и помнить, что страх Божий ничего общего не должен иметь с боязнью. Мы не можем принести Богу никакой радости, если будем просто Его бояться и со страху, по боязни – сколько-то стремиться исполнить Его волю.
Есть афоризм французского писателя: “Ты творишь добро и избегаешь зла потому только, что боишься наказания. Как бы я хотел, чтобы ты наказания перестал бояться, а продолжал делать добро и избегать зла”.
Это мог бы и нам Господь сказать: Я не хочу, чтобы вы делали добро, потому что желаете награды, или избегали зла, потому что боитесь последствий. Я хотел бы, чтобы вы творили добро, потому что оно вас пленяет, потому что в нем красота, потому что в добре – избыток жизни, радости; и чтобы вы избегали зла, потому что зло – уродство… Зло уродует самую душу нашу, но, кроме того, через нас уродует все вокруг: и человеческие отношения, и людей, и природу, и весь строй мироздания.

Авва Дорофей говорит о страхе Божием так: бывает страх рабский, когда человек боится наказания и потому, пресмыкаясь, старается творить волю Божию только чтобы избежать наказания.
Есть другой страх: страх наемника, который старается творить волю своего хозяина, господина в надежде, что получит какую-то награду.
И есть третий род страха, который должен быть свойственен нам, верующим: это страх – как бы не огорчить любимого и любящего. Этот страх мы все знаем в той или иной мере по отношению друг ко другу. Мы стараемся не ранить своих друзей, не огорчать тех, в любви которых уверены и кого любим сами, пусть даже очень несовершенно.
Тот страх, который чувствует раб по отношению к жестокому хозяину, господину, не имеет места в наших человеческих отношениях, если они хоть сколько-то здоровы. А страх наемника – тоже низкий, низкопробный род страха.
Неужели кто-нибудь из нас хотел бы заслужить любовь, ласку, внимание, поддержку другого человека только тем, чтобы подстраиваться под его волю, подстраиваться под его надежды и желания? Мы это чувствовали и переживали бы как подкуп. Это измена человеку, это даже не попытка его обрадовать, ему помочь.
И вот эти понятия нам надо особенно применять к нашим отношениям с Богом. Мы знаем, – знаем из Священной истории, из всего содержания нашей веры, что мы любимы Богом. Поэтому мы могли бы рассматривать всю нашу внутреннюю жизнь, все проявления нашей внутренней жизни, то есть всю жизнь нашу в целом, как стремительное желание обрадовать Того, Кто нас так умеет любить – Бога.
Вся цель христианской жизни, в сущности, могла бы свестись к тому, чтобы Богу доказать, что Он не напрасно нас полюбил всей Своей жизнью, всей Своей смертью, всем Своим Существом. Если бы мы так думали о христианской жизни, то она стала бы победным шествием. Наша христианская жизнь строилась бы так, как строится жизнь двух людей, которые друг друга любят, – я чуть не сказал: двух влюбленных. Но так оно и есть.
А что Бог нас любит – мы знаем из Священного Писания, мы знаем даже из того, может быть, малого, бедного опыта, какой у нас самих есть о Боге. Вы, наверное, помните в Послании к коринфянам то место, где апостол Павел говорит о любви: любовь все терпит, любовь на все надеется, любовь всему верит, любовь никогда не перестает…(см. 1 Кор. гл. 13).
Подумаем о том, как к нам относится Бог, и поставим перед собой вопрос: неужели меня, каков я есть на самом деле, можно так любить? Неужели можно меня любить так, чтобы, несмотря на все мои измены, на мою неверность – надеяться на все? Неужели никогда в Боге не поколебалась надежда на меня, вера в меня? Неужели Его любовь всегда оставалась неизменной?..
Иногда в жизни нам доводится встретить нечто, что может послужить подобием, если хотите, иконой того, о чем я сейчас говорю. Когда я был мальчиком лет десяти, я о Боге ничего не знал и знать не хотел, Он для меня не существовал.
Но в детском летнем лагере я встретил священника, который меня поразил чем-то, что я понял только много-много лет спустя. Он нас, мальчиков, любил, – любил неизменно. Он любил нас не в награду за то, что мы бывали хорошими детьми, он не переставал нас любить тогда, когда мы оказывались недостойными его доверия, его любви, его наставлений.
Он нас любил ровной, теплой, ласковой любовью, – с той только разницей, что когда мы бывали добрыми детьми, его любовь сияла радостью, была ликованием о нас, а когда мы отпадали от добра, его любовь превращалась в острую боль и в сострадание.
Его боль была не только о том, что он так много ожидал от нас, так надеялся – и был разочарован. Не в этом было дело; а в том, что он нас видел, какими мы должны были бы быть, и с болью, с ужасом, именно с состраданием видел, что мы отпали от той красоты, того благолепия, которое могло бы быть нашим.

Меня это поразило очень глубоко, я к этому священнику очень привязался, но понял только много лет спустя, когда меня вдруг поразило, что такова именно Божия любовь по отношению к Его твари. Бог создал целый мир, Он этому миру доверил жизнь, то есть способность свободно развиваться, шириться, расти, углубляться и вступать во все более глубинное общение с Ним Самим, и через это делаться святыней.
Он создал человека, которому дана была не только эта как бы органическая свобода, но еще и понимание путей Божиих. И Он нас создал, зная, что рано или поздно мы можем оступиться, можем пасть, можем оказаться неверными Ему и себе.
И все-таки Он нас создал, – создал с полной верой, что Его поступок не напрасен, создал с полной надеждой на нас, создал, зная, что Его любовь никогда не остынет, что Он никогда не отвернется от нас, даже если мы от Него отвернемся или отречемся. И эта вера, эта надежда, эта непоколебимая любовь оказались в истории мироздания не только чувством, но чем-то большим.
Я вам приводил несколько раз отрывок из Жития протопопа Аввакума, где он сам цитирует писателя древности, который так описывает Предвечный Совет, то есть совещание внутри Святой Троицы перед сотворением мира: «И сказал Отец: Сын Мой, сотворим мир и человека. – И Сын ответил: Да, Отче. – И Отец продолжал: Но человек отпадет от Нас, изменит своему призванию, и для того, чтобы его вернуть к блаженству, придется Тебе стать человеком и умереть за него… И Сын ответил: Да будет так, Отче!..»
И был создан мир; и еще в недрах, в глубинах Святой Троицы, вне времени и пространства, Сын оказался Тем, Кого апостол Павел называет Агнцем Божиим, закланным до создания мира. Он будет принесен в жертву, умрет по любви, чтобы спасти тех, которые изменят своему призванию и отвернутся от Бога и Отца, которые перестанут быть детьми Божиими и не смогут больше называть Бога Отцом своим, смогут видеть в Нем только непостижимого, величественного и страшного Бога, Которого мы встречаем в некоторых частях Ветхого Завета.
И вот весь смысл нашей христианской жизни можно свести к очень простому: убедить Бога в том, что Он не напрасно уверовал в нас, убедить Бога, что Он не напрасно на все надеялся, убедить Его, что Его никогда не умирающая любовь нашла ответ в наших сердцах. Вся цель христианской жизни в том, чтобы Бога обрадовать: да, мы это всё поняли и соответственно с этим хотим жить.
Я сказал “хотим”, потому что мы не живем согласно самым высоким, светлым устремлениям нашей души. Мы живем порывами. Бывают светлые моменты, когда вдруг все делается ясным в душе, бывают моменты потемнения.
Но находимся ли мы во свете или в полумраке, или даже в том, что кажется нам непроглядным мраком, мы можем продолжать верить и надеяться. Надеяться, потому что знаем: что бы ни случилось с нами, Бог нас никогда не оставит, никогда не изверится в нас, Его надежда никогда не умрет.
Бывают моменты, когда мрак так сгущается, что мы едва можем сохранить свою веру. Есть рассказ из жизни святого Антония Великого. На него напали страшные искушения; он боролся, боролся, боролся и, наконец, упал наземь и лежал в совершенном изнеможении; и в этот момент перед ним явился Христос. И даже не в состоянии подняться, чтобы поклониться своему Богу и Спасителю, Антоний Ему сказал: “Господи, где же Ты был, когда я боролся, и когда было так страшно?” И Христос ему ответил: “Я невидимо стоял рядом с тобой, готовый вступить в бой, если бы только ты сам заколебался”.
И мы должны помнить, что даже в моменты, когда делается так темно и так страшно, когда всё – непроглядная тьма, не видать света, пути нет перед нами, – мы должны помнить, что Тот, Который назвал Себя Путем, – рядом с нами, и что самая тьма является путем нашим.
И когда мы собираемся на говение, очень важно поставить вопрос именно так, как я его ставлю: что вся цель жизни – дать Богу хотя бы мгновение радости о том, что Он понят, что Он любим, что, хотя мы не умеем быть верными до конца, но бывают проблески верности; что все силы свои мы напрягаем на то, чтобы Он понял, что не напрасно Он жил, не напрасно умирал: мы это понимаем и в ответ на Его любовь делаем все, что наших силах, чтобы Его любовь оказалась оправдана, Его надежда была оправдана, Его вера в нас была оправдана.
Если так думать о нашей духовной жизни, тогда она делается чем-то положительным, не попыткой как бы “оправдаться” перед Богом, не попыткой “выслужиться” перед Ним, не попыткой “избежать вечных мучений”. Мучения – ничто по сравнению с тем, что, вдруг став перед Богом, мы поняли бы: единственное, что мы могли принести Богу, это любовь, – и мы этого не сделали…
В это мгновение вдруг оказывается, что все старания избежать мук, “выслужиться” перед Богом, ничего не значат, если не вложено сердце. А сердце означает – посильную любовь к Нему и, главное, веру в Его любовь.
И вот поставьте перед собой вопрос: как вы строите свою внутреннюю духовную жизнь? Является ли она искренним желанием – да, я скажу будто нелепо, – утешить Бога в том, что Ему пришлось отдать Своего Единородного Сына на смерть из-за того, что мы оказались неверными, утешить и в том, что мы не верим в Его любовь и строим свою жизнь, будто мы рабы или наемники, а не сыновья и дочери.

Если поставить вопрос, доступно ли это нам, возможно ли это, святой Серафим Саровский ясно отвечает, что между погибающим грешником и спасающимся святым только одна разница: решимость. Решимость бороться – за свет; бороться не против тьмы, а за свет.
Говоря образно, против тьмы можно бороться только тем, чтобы открыться свету. Если в какой-либо каморке или комнате темно, единственный способ изгнать тьму – открыть ставни, раздвинуть занавески, дать свету пролиться через окно туда, где только что царствовала тьма. Решимость заключается в том, чтобы открыть занавес, открыть ставни, удалить то, что не дает Богу войти.
В книге Откровения есть слова: Стою у двери и стучу… Бог постоянно стучится в наше сердце, в наше сознание, в нашу волю, даже в наше плотское существо стучится: есть ли Мне место в твоем уме, в твоем сердце, в твоем теле, в твоей воле, во всех силах твоей души и тела? Открой, дай Мне войти, и ты увидишь, что с Моим входом свет прольется, сила и жизнь войдут, и сделается возможным то, что раньше казалось совершенно невозможным…
И опять-таки, поставим перед собой вопрос: есть ли у нас решимость Богу дать радость, так же как когда, общаясь друг с другом, особенно с любимым человеком, мы думаем о том, как бы его обрадовать, как бы его утешить, как бы ему помочь. Вот это и есть все содержание нашей жизни.
Конечно, при этом нам приходится бороться с нашим несовершенством, с нашей как бы незрелостью, полуслепотой. Но чтобы победить, надо устремляться к тому, что Божие, что дает жизнь, а не против того, что отнимает жизнь. Этим я хочу сказать, что надо в себе искать постоянно то, что нас уже сродняет со Христом. Я об этом говорил много-много раз, но – Боже мой! – это же самое важное, что мы можем сделать!
Как часто мне говорят: “Вот, я читаю Евангелие, и каждая строчка меня обличает. Постоянно я нахожу в нем осуждение себе, и чем больше я читаю, тем меньше надежды, тем меньше радости”.
Какое это изуверское чтение Евангелия! Евангелие – книга, где раскрывается Божия любовь к нам, книга, в которой Бог нас предупреждает, что должно сойти с пути, чтобы этот путь стал гладок и прям, чтобы мы могли по нему дойти до Бога, и Бог мог дойти до нас; чтобы в какой-то момент это уже был не наш путь, а Сам Бог так соединился с нами, что Он был нашим путем…
Повторю то, что я много раз говорил. Читая Евангелие, отмечайте те отрывки, которые ударяют вас в сердце, от которых затрепещет сердце, которые вдруг прольют какой-то свет в ум, которые вдруг стягнут (укрепят – прим.ред.), соберут нашу волю, соберут наши силы и телесные, и душевные. Это момент, когда, оказывается, мы уже созрели к пониманию того, что говорит, делает Христос, или того, что вокруг Него происходит.
Все это уже созрело в нас, мы – один из людей в той толпе, которая Его окружает; но не просто человек в толпе, который не понимает того, что Христос говорит, а человек, который может поставить вопрос и получить ответ, или человек, который прислушивается к Его речи и получает ответ на вопрос уже в нем созревший, хотя сам он этот вопрос еще даже не поставил.
И вот – читайте Евангелие так. Поставьте перед собой вопрос: что между мной и Христом общего? Если я могу всем существом содрогнуться от того, что я прочел, от того, что я слышал в Евангелии, это значит, что в этом, может быть, очень малом чем-то, Христос и я уже заодно, у нас уже только одна душа, одна мысль.
О, это не значит, что, поняв нечто, я способен этим жить изо дня в день, оставаясь верным. Но я должен знать, что это уже как бы частица образа Божия во мне, которая не осквернена, которая очищена, и эту частицу мне надо оберегать, как святыню, потому что в этом Христос и я похожи друг на друга, мы созвучны, мы единодушны, мы единомысленны, у нас общая воля.
Поставьте перед собой вопрос: вот я читаю Евангелие, читаю Послания. Какие места меня ударили в сердце? Какие места для меня имеют смысл? И когда найдете эти места – пусть будет одно, или два-три – поставьте опять-таки перед собой вопрос: остался ли я верен тому, что вдруг во мне раскрылось как правда, как жизнь, как радость, как свет?.. Если нет, то в этом надо каяться. Не обязательно каяться в бесчисленном другом, что можно найти в Священном Писании, что нас обличает в несовершенстве, – каяться в том, что я изменил себе и Христу там, где мы уже были едины.
Подумайте над этим и поставьте себе целью в будущем так строить свою жизнь, чтобы никогда не нарушать того, что уже в вас раскрылось как Христово, строить свою жизнь так, чтобы она была Богу утешением и радостью.
И не только Богу, но и Божией Матери. Она нам отдала Своего Сына. Она никогда, ни разу в Евангелии не старается Его отвлечь от крестного пути, по которому Он пошел. Когда Он еще лежал в яслях вифлеемских, мудрые волхвы принесли свои дары: ладан – как Богу, золото – как царю, но уже тогда Младенцу в яслях было принесено тоже миро – в знак смертности. Он только родился – и уже знак смерти был на Нем.
В этом Младенце мы можем видеть, что представляет собой Божия любовь. Она отдана нам, подарена нам беззащитно, бесправно; она зависит от того, как мы на нее отзовемся. Поставим опять-таки вопрос, который мы могли бы поставить по отношению к человеку. Человек нас любит всем существом; как мы отвечаем на эту любовь? Вы можете поставить этот вопрос по отношению к людям, которые вас любят, и к людям, которых вы любите или урывками, или постоянной, верной, глубокой любовью. И сравните, какова ваша любовь, ваша верность по отношению к любимым и к любящим, и по отношению к Богу.
Испытайте свою душу, свое сердце, свои мысли, как я старался вам это представить и как я стараюсь это делать. И тогда путь к спасению – да, будет борьбой, будет непрестанным сражением, но будет путем радости, восхождением к свету, к жизни, к ликованию. Так жить – стоит, так стоит искать Бога.
И ища Бога так, мы и себя находим, потому что лишь постольку, поскольку мы делаемся похожими на Христа, родными Ему, раскрывается в нас наша подлинная сущность, которая выражена так изумительно святым Иринеем Лионским: он говорит, что когда завершится полнота времен, то мы все в единстве со Христом и силой Святого Духа станем по отношению к Богу и Отцу уже не приемными детьми, а все вместе – единородным Его сыном.

Источник: http://www.pravmir.ru/mitropolit-antoni ... z3SatXSSDH

[Эль Ниньо]

Вредные советы для начинающих поститься

Инокиня Евгения (Сеньчукова) предостерегает новоначальных постников от чрезмерного усердия
Вредные советы для начинающих поститься.
Тем, кто постится впервые: 6 правил Великого поста

Период Великого поста – время бесчеловечных экспериментов над телом православного христианина, особенно новоначального.

Пожалуй, нет такого верующего, который бы не попытался на заре или на пике своего воцерковления пройти все поприще Святой Четыредесятницы, как того требует Типикон – чтобы, взяв паузу на Лазареву субботу и Вербное воскресенье, с новыми силами просидеть на хлебе и воде всю Страстную седмицу.

Чтобы понять, до какой степени это наивно и даже нездорово, мне пришлось упереться носом в столп трезвомыслия. Таковым столпом оказался келарь одного довольно строгого, но городского монастыря, который я решила посетить в середине поста несколько лет назад.

– А в будние дни вы, наверное, без елея едите? – задыхаясь от благоговения, спросила я, оглядывая бесконечные ряды мисок с картошкой, перловкой и многочисленными салатиками. – Даже без овощных консервов?

– Мы что, идиоты? – странно посмотрел на меня отец келарь, облизывая ложку с кабачковой икрой. – Нам тут с одного консервного завода баклажаны консервированные пожертвовали. Жареные.

И мне стало ясно, что баклажанам на монастырской трапезе – быть.

Еще за пару лет до этого разговора я столкнулась с примером удивительного благочестия, которое чуть не привело если не к летальному, то, в любом случае, нездоровому исходу.

Одна девушка (назовем ее, например, Катей) крестилась Рождественским постом, после длительной и очень консервативной подготовки. Из вод крещения Катя вышла уже воцерковленной православной христианкой.

Катя ходила на все богослужения, на которые успевала, читала утреннее и вечернее правило, раз в две недели готовилась к причащению (о евхаристическом возрождении она ничего не слышала), старательно и подробно записывая перед исповедью в тетрадочку грехи.

Приближался Великий пост, и Катя решила провести его по правилам.

В прекрасный солнечный день на Сырной седмице раба Божия Екатерина подошла к молодому и, видимо, аскетичному иеромонаху.

– Батюшка, – спросила она, – а каков устав Великого поста?

Батюшка оглядел девицу с головы до ног (а выглядела Катя соответствующе, прямо как из известного анекдота про «замуж»: ботиночки, юбочка серая в пол, серый же платок, но взгляд интеллигентный – очки) и без запинки ответил:

– По уставу в первую седмицу Великого поста полагается сухоядение – одна трапеза в день после вечернего богослужения. В течение первых двух дней трапеза не поставляется.

И добавил:

– Было бы очень хорошо подготовиться и причаститься в среду. Слава Богу, в наше время многие благочестивые люди приступают к таинству причастия на литургии Преждеосвященных Даров.

Это был еще и очень просвещенный батюшка, судя по всему.

Что такое литургия Преждеосвященных Даров, Катя знала. К моменту крещения она прочитала очень много книг по литургике и продолжала с увлечением их изучать.

Плотно пообедав в Прощеное воскресенье, Катя побежала на чин Прощения, потом закрутилась с делами, потом посмотрела на часы – а время уже за полночь. Пост начался.

Катя честно не ела и не пила весь понедельник, а затем весь вторник – посещая все службы, а между ними еще и работая (Катя была воспитательницей в детском саду, и с трудом договорилась, чтобы в эту неделю ее в течение несколько часов подменяли). В среду утром Катя, пошатываясь, пошла на службу.



На «Ныне Силы Небесныя» Катю вынесли из храма.

– Дружочек, — ласково спросил Катю один из алтарников, – а когда ты последний раз ела?

– В воскресенье днем, – прошептала Катя синеющими губами.

Кате принудительно дали сладкого чаю с конфетами. Ее сильно мутило, и причащать ее было опасно.

После службы к безутешно рыдающей девушке (пришлось, конечно, на тот день вовсе отпроситься с работы) подошел здешний священник.

– У тебя духовник-то есть? – осторожно спросил он.

– Есть, – зарыдала Катя еще безутешнее. – Я к нему раз в месяц езжу. Хотела вот в воскресенье. А сейчас хожу в храм поближе. Вот на Масленицу в N-ский (она назвала один столичный монастырь) ездила. Там мне рассказали, как правильно поститься. А я вот не смогла. Я, наверное, особая грешница.

Священник все понял, возвел очи к небу, благословил постницу и объяснил, что к чему.

Катю как-то особо Господь любит – ей попадаются мудрые священники, и ее церковная судьба сложилась вполне благополучно.

А для нас эта история может послужить хорошим уроком.

Дорогой читатель! Если ты решишься соблюдать пост по Типикону, вспомни: в старину Великим постом, особенно в первые дни его, в монастырях ослаблялись послушания, да и миряне старались все дела закончить до начала Четыредесятницы.

Соизмеряй свою духовную ревность с физическими силами. В конце концов, Господу нужно твое сердце, а не твой больной желудок.



Источник: http://www.pravmir.ru/dlya-nachinayushh ... z3Slvu6kNP

[Эль Ниньо]

http://foma.ru/razgrebanie-peska.html

СВЯТИТЕЛЬ ФЕОФАН ЗАТВОРНИК.
РАЗГРЕБАНИЕ ПЕСКА

Зачем миру затворники
Он провел двадцать два года в полном уединении. Его переписка составила десять томов. После смерти в его келье среди книг были найдены книги светских писателей, естественнонаучные труды. А также – токарный станок и фисгармония.

Он – святой нашей Церкви, святитель Феофан, затворник Вышенский.Нас разделяет более ста лет – а он кажется нашим современником. По его книгам мы знакомимся с основами духовной жизни. Почему? Об этом мы беседуем с историком и философом Николаем ЛИСОВЫМ.
Николай Николаевич ЛИСОВОЙ родился в 1946 году в городе Станиславе (ныне – Ивано-Франковск). Окончил в 1967 году Московский государственный заочный педагогический институт. Старший научный сотрудник Института российской истории РАН, заместитель председателя Императорского Православного Палестинского Общества, кандидат философских наук.

Скит как мир

– Каким образом затворник может иметь влияние на культуру, ведь он живет в полной изоляции от людей? Нет ли противоречия в самой постановке вопроса?

– Феномен монашества вообще по своей духовной природе очень тонок и противоречив. С одной стороны, мы знаем, что слово монах (monahos) в переводе с греческого означает – “уединенный”, а с другой стороны, открываем стихиру* преподобным и читаем: “Приидите, инок множества, днесь преподобного благочестно восхвалим” (из службы преп. Серафиму Саровскому 2 января). Святой Евфимий Великий собрал вокруг себя тысячу или даже полторы тысячи иноков, под началом преподобного Паисия Величковского к концу его жизни находилось около девятисот монахов. Выходит, монах – не столько “уединенный”, сколько пребывающий “наедине с Богом”. То есть человек, для которого в идеале никого, кроме Бога, как бы не существует. Поэтому любое монашество по сути своей – затвор: я остаюсь наедине с Богом, независимо от того, уйду ли я, как Мария Египетская, в Заиорданскую пустыню, или буду жить в многолюдной Троице-Сергиевой лавре, или в скиту, или в уединенной келье на Афоне.

Но человек, который живет в большой обители, иногда начинает чувствовать себя – страшно сказать! – почти как в миру. Не в том смысле, что его отвлекают какими-то мирскими делами. Но, во-первых, ему все время дают послушания: иди капусту рубить, иди сторожить, иди в колокол бей. Во-вторых, приобрел ты, допустим, некий навык в духовной жизни, а сосед по келье тебя без конца спрашивает: а как надо молиться? как исповедоваться? как пост держать? И выходит, по существу ты принадлежишь не себе, а братии. Значит, для уединения с Богом и внутри монастыря нужен еще какой-то внутренний круг.

Можно, конечно, уйти в скит, в “пустыньку”. Но есть и более простой и радикальный способ, известный с первых веков монашества. Открываем “Печерский патерик”** и читаем житие Исаакия Затворника: “затворился преподобный в пещерной келии, настолько тесной и малой, что она скорее напоминала собой узкий проход”, оставив лишь окошко, чтобы ему давали поесть. Или Лаврентий Затворник, “затворивый себе (затворившийся) Господа ради в темной пещере”. Но в древние времена были и другие формы затвора. Например, если были деньги и возможность, можно было, как Симеон Столпник, “вознестись на столп”. Тут все то же самое, что и в замурованной келье, только на последнем этаже 10-12-ти этажной башни: двери заперты, никто к тебе подняться не может, еду и воду передают на веревке, а ты там наверху живешь и Богу молишься.

Но ведь Симеон Столпник (356-459 гг.), который никаких собственноручных писаний не оставил, знаменит не только тем, что Богу молился, а еще и тем, что наставлял приходивших к нему людей. То есть, по сути, со своего двенадцатого этажа занимался старчеством. Или просто кричал: идите в церковь, исповедуйтесь, спасайтесь! Единственный раз он сошел со столпа по повелению епископа. Родная мать приходила – он не спустился, а к епископу сошел, чтобы показать, что для него послушание превыше всего.

У нас в России столпничество как таковое не прижилось (хотя столпники были – Никита Переславский, Кирилл Туровский – но это в древние времена). А вот в затвор уходили часто. Хотя из затвора могли и вывести. Блаженного князя Игоря вывели, чтобы убить, а Климента Смолятича – чтобы сделать митрополитом Киевским и всея Руси.

– Но что-то ведь заставляет человека из различных видов духовного подвига выбрать именно затвор?

– Тут многое зависит от темперамента. В отличие от преподобного Амвросия Оптинского, который мог целые сутки напролет принимать людей – хотя сам был очень болен – святитель Феофан общаться с людьми не любил. Ему даже преподавать не нравилось, хотя он окончил Киевскую духовную академию и был профессором и даже ректором Петербургской академии. А потом его призвали на епископское служение, и он был правящим архиереем и активно проповедовал (его слова и речи тоже изданы) – но все это он делал, преодолевая некий внутренний барьер. И вообще, как только его сделали епископом, начал бомбардировать Синод прошениями отправить его на покой. Хотя ему еще пятидесяти лет не было. И, в конце концов, получил благословение Синода, нашел себе уединенную “пустыньку” среди соснового бора на берегу речки Выши, ему предложили стать настоятелем этой обители – он отказался и первые шесть лет просто жил в монастыре на покое, участвуя во всех службах. А потом ушел в затвор.

Но что это был за затвор? И чем он отличался от затвора, скажем, Симеона Столпника? Владыка Феофан построил себе обыкновенный двухэтажный дом – по сути, тот же столп. Жил он на втором этаже, на первый почти не спускался: сначала еще выходил подышать воздухом в сад, а в последние годы – только на балкон.

Есть два вида затвора. Первый – когда затворник ничего с собой не берет, даже молитвослова и Библии. В темноте, закрывшись от людей и от солнца, он молится Богу, потому что с точки зрения строгого исихазма* нужно вымести и вычистить свою “душевную храмину” до полной пустоты, тогда в нее войдет Бог. И твое служение миру и культуре заключается только в одном: в том, что ты за них молишься, независимо от того, знают они об этом или нет.

Но есть и другой способ. Из нашей истории мы знаем как минимум два таких примера. Первый – это епископ Кирилл Туровский, который в XII веке, уйдя в затвор, писал произведения, которые в списках расходились по всей Руси: каноны, проповеднические слова, поучения, притчи… Второй – епископ Феофан. Он взял с собой в затвор всю свою библиотеку, выписывал новые журналы, новые книги – даже из-за границы. Кроме этого, он захватил с собой токарный станок, слесарные инструменты, все необходимое для иконописи, фисгармонию… Даже учился играть на скрипке – правда, говорил: “Боюсь, что монахи все разбегутся”, но тем не менее…

Так что же он делал в затворе? Писал. Затвор сделал его писателем: в эти годы он создал толкования почти на все послания апостола Павла, только на Послание к евреям сил не хватило. Написал массу книг (их издавал, в основном, Афонский Пантелеимонов монастырь), в том числе новую, расширенную русскую версию “Добротолюбия” – энциклопедию православной аскетики и умной молитвы, вел обширную переписку с самыми разными людьми на самые разные темы, изданную впоследствии в десяти томах. Причем, чем углубленнее и уединеннее становилась его жизнь, тем больше он заботился о том, чтобы его слово было максимально широко доступно.

– В общем, занимался любимым делом…

– Парадокс в том, что писать он любил ничуть не больше, чем проповедовать и преподавать. Он не был графоманом, для него записывать – это был лишний труд: мысль опережала руку, а дух несся так, что за ним вообще невозможно было поспеть. Когда он переводил, скажем, Максима Исповедника и натыкался на какое-то сложное место, он его просто пропускал. Можно было, конечно, остановиться, подумать, в словари посмотреть, в толкования. А переводы Феофана Затворника, по существу, и переводами-то в полном смысле считать нельзя. Это переложение, пересказ, сотворчество, которое только отталкивается от греческого оригинала. Почему? Да из самого простого соображения: если я с моим богословским образованием и знанием греческого и латыни на этом месте споткнулся, то насколько сильнее споткнутся рядовые читатели. Другая заповедь святителя Феофана: “книжица должна быть как пистолет духовный, что ни страница, то выстрел”.

Поселившись в Вышенской пустыни, он начинает работу над переводом “Добротолюбия”, который закончит за четыре года до смерти. В это же время расцветает издательская деятельность в Оптиной пустыни. Правда, к переводам и их изданию там подходят иначе. Общий принцип сформулировал старец Макарий: если мы находим непонятное нам место, мы должны оставить все так, как было у святого отца, из опасения подменить его слова своим пониманием. По существу, то же самое говорит и редактор оптинских изданий митрополит Филарет (Дроздов): “Пусть лучше темное будет темным, чем рисковать ввести кого-то в соблазн”.

Второй важный принцип оптинцев: они, как и святой Паисий Величковский, стараются переводить слово в слово, сохраняя греческие и латинские термины. Сколько слов в оригинале – столько и в переводе. Феофан Затворник предпочитает, чтобы всё было сказано по-русски. А если невозможно подыскать адекватный термин, он объяснит это понятие другими словами. Или возьмет и переведет целую “Невидимую брань” Никодима Святогорца*, которая вообще восходит к латинскому оригиналу. Он этого не боится. Он ориентируется на читателя. Причем на читателя не монашествующего, может быть, даже недостаточно воцерковленного или вообще впервые заинтересовавшегося христианской литературой и богословием. Поэтому у него все написано предельно просто.

Еще одна особенность его богословия – он не оставил системы. Никакой. Когда его спрашивали: в каком порядке лучше читать его книги, он отвечал: все равно, главное, не читайте все подряд, дошли до какого-то места, которое на вас сильно подействовало – остановитесь, задумайтесь. То есть он рассчитывал на духовное сотворчество с читателем. Любым – светским, недостаточно церковным, индифферентным. “Давайте поговорим”, – вот что такое Феофан Затворник.

– Но нет ли в таком затворе некоего духовного сибаритства? И в чем тут самоограничение?

– Самоограничение было уже в том, что он отказывался от встреч с людьми, причем со всеми. Даже с очень высокопоставленными и очень духовно одаренными. А ведь к нему приезжали и великий князь Сергий Александрович, и крупнейшие богословы конца XIX в. Антоний Храповицкий и Михаил Грибановский – и он никого не принимал. Феофан наложил ограничение на все, что отвлекало от главного – от богомыслия. Токарное дело или иконопись от этого не отвлекают. Древние святые отцы в свое время плели веревки или корзины… Потому что это не мешало умной молитве**. Так и Феофан Затворник: его токарный станок, мольберт, письменный стол – это не сибаритство, а разновидность умного делания. Почитайте его письма. Человек говорит: левый глаз от работы совсем не видит, правый уже отказывает, – и при этом продолжает писать, писать и писать. Какое же тут сибаритство? Это исполнение долга. Господь дал талант, значит, надо работать. А затвор – для того, чтобы не мешали.

Да, его работа совпадала с его любимым занятием и единственным желанием – быть ближе к Богу, ходить перед Богом. И перевод “Добротолюбия”, толкование посланий апостола Павла, писание духовных книг и бесконечных писем – всё это тоже способы хождения перед Богом. Но на самом деле христианину и должно нравиться служить Богу, это нормально.

А когда сугубо мирские люди, будь то 2000 лет назад или сегодня, упрекают людей духовных в том, что те ничего не делают, они просто не понимают, что духовное делание зачастую диаметрально противоположно деланию мирскому. Результатом мирских дел является то или иное количество произведенных материальных благ. Но преуспеяние духовное не зависит от того, сколько рогож обработал апостол Павел или сколько томов написал Феофан Затворник. Качество духовного делания определяется только тем, насколько человек приблизился к Богу.

Но, по народной поговорке, “село стоит праведником”. В мире действует закон энтропии: песок засыпает пирамиды, джунгли поглощают целые города, звезды взрываются и гаснут. Старение и распад одолевают и отдельных людей, и целые народы, и культуру, и природу. Единственное, что призвано этот процесс остановить – духовная работа, то, что в христианстве называется подвигом. Только дух человеческий может противостоять разрушению. Когда Господь дал Адаму завет трудиться, Он имел в виду, что придется не только в поте лица хлеб себе добывать, но и сохранить богозданный мир духовным усилием.

Как вода всегда течет вниз, так и грехи влекут нас к падению и вырождению. У Кобо Абэ есть роман “Женщина в песках”. Сюжет там очень простой: профессор университета попадает в глухую рыбацкую деревушку, и то ли его нарочно сталкивают, то ли он сам проваливается в яму, и обнаруживает, что там живет какая-то женщина. Оказывается, эту деревню все время заносит песком, и жители все время этот песок отгребают. На это уходит вся их жизнь. На самом деле здесь очень мудрая метафора: разгребание песка – это и есть духовная работа. Мир гибнет, его заносит песком, а мы своей молитвой, своим духовным подвигом отгребаем этот песок, и на это уходит вся жизнь.

Дверь в духовную лабораторию

– Но ведь для этого не обязательно уходить в затвор?

– Уйдя в затвор, епископ Феофан смог отгрести этого песка намного больше, чем если бы остался в миру. Он работал за всю Россию. Так же, как Иоанн Кронштадтский, как оптинские старцы, которые с утра до ночи принимали людей. Пока они отгребали песок, Россия стояла. Не стало их – и Россия кончилась.

Вот для чего затворник нужен культуре. В основе своей культура – вещь языческая. Но в IV веке, благодаря равноапостольному Константину, Василию Великому и целой плеяде его учеников, она воцерковилась: была найдена некая тонкая грань, позволившая сохранить культуру внутри Церкви. В чем проблема многих современных церковных людей? Не хватает культуры. В результате мы то и дело оказываемся на пороге нового церковного раскола – то из-за каких-то идиотских ИНН, то из-за неверия в свою собственную церковную иерархию или стремления канонизировать Гришку Распутина. Откуда все это? От недостатка культуры. Была бы культура – она служила бы противоядием.

С этой точки зрения подвиг святителя Феофана в том, что, взяв в затвор и книги, и живопись, и фисгармонию – он как бы всю культуру взял с собой, чтобы ее воцерковить. Чтобы показать, что и музыка, и живопись, и литература не плохи сами по себе. И я уверен – был бы в то время телевизор, он бы и телевизор с собой взял. Потому что и с его помощью можно рассказывать людям о Боге, показывать жития святых и храмы Иерусалима, учить молитве и благочестию.

– В чем, собственно, заключается воцерковление культуры?

– Однажды меня пригласили читать лекции паломникам, которые плыли в Иерусалим. Как-то после лекции подходит ко мне монах подвижнического вида, бледный, изможденный. Заговорили о духовном – все нормально. Потом речь зашла об опере Глинки “Иван Сусанин” – и тут он заявляет: нет, нет, это все светское, греховное, этого нам не надо. Живопись религиозную затронули – Васнецова, Поленова, Нестерова, – нет, это все декаданс, модерн. Заговорили о богословской мысли, упомянули отца Павла Флоренского – что вы, что вы, это же еретик! Я говорю: вы же рубите сук, на котором сидите. Сегодня вам не нужны Глинка, Флоренский, Пушкин и Достоевский, завтра – святой князь Александр Невский, потому что он воевал и занимался политикой, а там и Владимир Красное Солнышко.

В чем задача Церкви по отношению к культуре? Господь сказал: идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа. Он не сказал: идите, обличайте все народы, отрицайте их цивилизацию и традиции. Что сделал равноапостольный Константин Великий? Он взял Империю, великолепную, только что отреформированную гениальным императором Диоклетианом (гонителем христианства), и погрузил в купель крещения. И она после этого просуществовала еще тысячу лет. А что сделали равноапостольные Кирилл и Мефодий? Они взяли славянский язык со всеми его языческими терминами (например, слово “кресить” – кресение огня означает возжигание), воцерковили, и получилось лучше, чем у греков: наше “воскресение” включает даже схождение благодатного огня на Пасху, оно так и полыхает на весь мир, как в пасхальной стихире: “ныне вся исполнишася света”. Вот это и есть воцерковление культуры. Кирилл и Мефодий своим богодухновенным гением создали великолепный, существующий уже 1200 лет церковнославянский язык, который мы сегодня каждый день слышим за богослужением, и ничего лучше которого создать не получается.

– А на современную культуру влияние Феофана Затворника как-то простирается?

– Для начала давайте определим, что такое современная культура. Это поверхностная и совершенно дикарская вера в науку, неверие в Церковь, недоверие к духовности как таковой и к своей прежде всего. В ней почти совсем нет того, что входит в православное понятие культуры. Кроме того, отсутствует понимание того, что культура европейская, католическая и православная могут быть разными. Для современного человека это нонсенс. Какая разница? Телевизор – он везде телевизор, Пушкин – и в Африке Пушкин, а Коэльо – и в России Коэльо.

До начала девяностых годов, пока нас в школе воспитывали на “Слове о полку Игореве”, одах Ломоносова, стихах Пушкина и Лермонтова, прозе Толстого и Достоевского, мы еще оставались в лоне русской православной культуры. Ведь православная культура – это не только церковные песнопения и иконы. Это все, что взошло за тысячу лет на почве русской православной традиции. Со времен Кирилла и Мефодия вся наша культура – и церковная, и светская – была православной. Даже Лев Толстой – еретик только в своем учении, в книге “В чем моя вера”, в попытке создания собственного евангелия. А его “Война и мир” или “Севастопольские рассказы” – абсолютно православные произведения.

Но в советское время, хоть нас и заставляли все это изучать, корни этой культуры подрубили. Ведь чтобы понимать Пушкина с его “отцами-пустынниками”, надо знать молитву Ефрема Сирина. Миллионы людей видели в Третьяковке “Христа в пустыне” Крамского или “Христа на берегу Тивериадского озера” Поленова – и тоже ничего в не понимали, потому что были лишены возможности читать Евангелие. А сейчас – пожалуйста, покупай и Библию, и Евангелие в любом переводе, вот только вкуса к чтению Библии у современного русского человека уже нет. Ему ближе европейская культура, с ее культом науки, технологий и сомнения как основного инструмента познания.

Между прочим, проблема эта и в XIX веке стояла не менее остро. В 1811 году, когда наш великий поэт Александр Сергеевич Пушкин должен был пойти в школу, у его родителей было на выбор только два варианта: либо отдать его в католический пансион, либо – в масонский лицей. Святитель Филарет (Дроздов) вспоминает: “Добротолюбие” впервые было издано в России при Екатерине II, в 1793 году, к 1820 году книга стала библиографической редкостью. Но тогда митрополит Филарет предложил ее переиздать, другой иерарх – митрополит Серафим (Глаголевский) возразил: а не сочтут ли это нездоровым мистицизмом? То есть уже тогда, даже среди высших иерархов Православной Церкви, обращение к православной модели миропознания и мироустройства рассматривалось как нездоровая мистика. И по существу, только оптинские старцы и Феофан Затворник прорвали эту своеобразную информационную блокаду.

– Но потом были русские религиозные философы, искусство Серебряного века…

– Богословы и религиозные философы Серебряного века сделали попытку вернуться на православную почву, но это была вспышка перед катастрофой – так пламя часто ярко вспыхивает перед тем, как погаснуть. Сейчас эти погасшие светильники мы пытаемся возжигать заново. Но чтобы вернуться к православной культуре, нужно практически заново себя перестроить. Причем не внешне, а на самом глубоком внутреннем уровне.

Оказывается, православная культура, православный человек устроены не так, как западная католическая культура и западный человек. В чем главная разница? В том, что западный человек не чувствует Божественных энергий. Да, Бог непостижим, но Григорий Палама и вся исихастская традиция открыли нам, что помимо непостижимой для нас Божественной сущности есть Божественные энергии, которые пронизывают весь мир. Это тот самый свет, который Господь явил апостолам на Фаворе и который видят подвижники на высших ступенях молитвенного восхождения.

Мы говорим: Преображение Господне. Но Бог всегда был Богом, и Божественные энергии, которые осияли Его на Фаворе, всегда были при Нем. Значит, преобразился не Он, преобразились на мгновение Его ученики, которым дано было эти нетварные энергии (сияния) узреть. Преображение Господне показывает, что такое православная модель культуры.

Посмотрите, как по-разному изображается оно у католиков и православных. На православных иконах Спаситель и Илия с Моисеем твердо стоят ногами на скале, на католических изображениях они парят в воздухе. Даже гениальный Рафаэль не может по-другому представить себе состояние Спасителя на Фаворе. Вот только Фаворского света у него нет, он его не видит. А на иконах Преображения главное как раз свет, стрелы бьющего света. Вот в чем разница традиций, разница культур.

Православная модель построена на восприятии этого бьющего Фаворского света. Как сказал поэт Николай Гумилев:

Понял теперь я: наша свобода –

Только оттуда бьющий свет.

Но сегодня мы живем в условиях оккупации. Нет, не “еврейской” или “масонской”, не американской или глобалистической, а оккупации духовной модели западноевропейского человека. И противостоящей ей православной модели культуры не видим и не знаем. А Феофан Затворник и оптинские старцы чрезвычайным духовным усилием раздвигают решетку западного католического влияния, образа мысли, психологической установки и приоткрывают для нас дверь в духовную лабораторию Афона и Синая, показывая как через умное делание можно восходить к Богу и преображать мир вокруг себя. И для этого совершенно необязательно отказываться от культуры.

Есть, оказывается, особый способ созидать культуру. Неважно, как его назвать – исихастская антропология, или наука о стяжании Святого Духа, или наука святости. Этот особый способ познания и преображения мира вокруг себя называется Православием. Мы славим Бога всем, что мы делаем – молитвой и детскими стишками, рождественской елкой и пасхальными песнопениями, Третьяковской галереей и Русским музеем. Более того, как показал Феофан Затворник, и у католиков можно брать все лучшее, чтобы славить Бога – ту же “Невидимую брань”.

По существу святитель Феофан открыл нам возможность настоящего диалога – будь то с католиками, протестантами или американскими глобалистами. Благодаря ему мы можем сказать: да, мы другие, но не потому, что мы невежды и у нас медведи по улицам ходят, а потому что сумели развить другой тип знания, другой тип жизнеустройства, формирования и строительства культуры – православный, византийско-русский, святоотеческий. Вот в чем значение святителя Феофана – он более других для этого поработал.

Он был Феофаном – в переводе с греческого “богоявленным” – и умер на Богоявление. И это тоже было неким знаком – никто ведь не подгадывает, когда он умрет.

БУЗЫНКИНА Вероника

[Мурлыка]

Старец Паисий Святогорец говорил, что не умеющий оправдывать грехи другого, сам не будет оправдан Господом. Человек нас оскорбляет, в нас возникает гнев на него, человек нас унизил, в нас рождается обида. Найдите оправдательную причину, по которой он поступил именно так. «Он меня обругал, потому что пришел уставший с суточного дежурства, был очень утомлен и сорвался». «Меня не поняли потому, что я неясно выражался». «Мне наступили на ногу в трамвае, потому что я поставил ногу не туда».

Этот духовный прием приносит нам двойную духовную пользу. Мы можем обратить оправдание ближнего в обвинение себя, и это крайне важно для нас с точки зрения аскетического делания, о котором говорит святитель Игнатий Брянчанинов: именно самоуничижающийся не будет унижен от Господа. Богу незачем смирять его, когда он сам смиряет себя. Человек не просто говорит: «Он наступил мне на ногу, потому что не видел», — но он идет дальше и продолжает: «И потому, что я, не подумав, встал там, где не надо». «Меня обругали не только потому, что собеседники были уставшие и раздраженные, но и потому, что я начал разговор, хотя видел их усталость, и тем спровоцировал это оскорбление, унижение».

И вот, человек уже не осуждает ближнего, и к нему начинает привлекаться благодать Божия благодаря его самоукорению за то, что подал повод для проявления этого греха ближнего.

Протоиерей Сергий Филимонов

[Шелест]

«ДРУЖБА С МИРОМ ЕСТЬ ВРАЖДА ПРОТИВ БОГА»


Апостол любви Иоанн Богослов в своем первом послании говорит с предельной ясностью: «Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей» (1Ин. 2:15). «Не знаете ли, что дружба с миром есть вражда против Бога? — вторит ему апостол Иаков. — Итак, кто хочет быть другом миру, тот становится врагом Богу» (Иак. 4:4). Подобные призывы отнюдь не назовешь толерантными. Возможно, для кого-то они покажутся слишком жесткими, кто-то сразу же вспомнит об аллегорическом толковании и попытается как-то сгладить острые углы. Однако от этого смысл Священного Писания не изменится. Это не правда изменчивого мира. Истина ревнива и не потерпит игры в «удобно-неудобно».

Чтобы осознать смысл такой жесткой позиции Священного Писания, обратимся к житию преподобного Мартиниана.

Первый вопрос, который возникает: «Кому мог мешать кроткий инок, в безмолвии и подвигах проводивший жизнь в пустыне близ Кесарии Палестинской?» Как бы там ни было, спокойная жизнь иноку не судилась. Однажды блудница, поспорив с развратными людьми, что соблазнит святого Мартиниана, пришла к нему в ночной час под видом странницы, прося ночлега. Святой впустил ее, так как погода была ненастная. Но лукавая гостья переоделась в дорогую одежду и стала соблазнять подвижника. Святой выбежал из келлии, зажег костер и встал босыми ногами на пылающие угли. Он говорил при этом себе: «Трудно тебе, Мартиниан, терпеть этот временный огонь, как же ты будешь терпеть вечный огонь, приготовленный тебе диаволом?»



В контексте этого примера из жизни святого Мартиниана и следует рассматривать предостережения апостолов от любви к миру. Они звучат как предупреждение, отеческое наставление, проникнутое богодухновенным опытом. Христиане не являются виновниками той вражды между слугами сатаны и жаждущими истины, которая наполняет мир. Более того, Господь ясно призывал к совершенной любви — даже к врагам! Однако при этом Спаситель констатировал: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч, ибо Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее. И враги человеку — домашние его» (Мф.10: 34–36).

Господь не заповедовал, а констатировал ту истину, верность которой с самого начала распространения христианства доказывает мир: мир не может примириться с тем, что кто-то желает жить по законам Евангелия. Хотим мы этого или нет, но «если бы вы были от мира, то мир любил бы свое; а как вы не от мира, но Я избрал вас от мира, потому ненавидит вас мир. Помните слово, которое Я сказал вам: раб не больше господина своего. Если Меня гнали, будут гнать и вас; если Мое слово соблюдали, будут соблюдать и ваше» (Ин.15: 19–20).

В этих словах Спасителя раскрыта сущность окружающей христиан действительности. Она стремится к другим целям, для нее реальны иные законы, нежели законы вечной жизни. В понимании этого состоит смысл «доброй озабоченности», о которой говорил преподобный старец Паисий. Христианам всегда есть к чему стремиться, всегда есть место для работы над собой, для преодоления вызовов мира. Если такая потребность не ощущается — это повод для того, чтоб задуматься над своей жизнью всерьез. В этом смысле покой, беззаботность комфорта, сытость жизнью и являются любовью к миру, об опасности которой предупреждали апостолы…

Но у истории преподобного Мартиниана есть продолжение.

Женщина, пораженная мужеством и терпением святого, раскаялась и просила наставить ее на путь спасения. По его указанию она отправилась в Вифлеемский монастырь святой Павлы, где в строгих подвигах прожила 12 лет до своей блаженной кончины. И в этом факте мы находим ответ на вопрос, как отвечать на вражду мира, на его вызовы. Апостол Иаков говорит однозначно: «Противостаньте диаволу, и убежит от вас» (Иак. 4:7). То есть доброе христианское мужество и ревность должны быть в арсенале у каждого верного. Конечно, у каждого своя мера подвигов, однако смысл евангельского пути один и тот же для всех, желающих следовать им, — мужество противостоять вражде мира и даже вражде собственного «я».

И пусть далеко не все могут делать это так явно и решительно как преподобный Мартиниан, но у каждого есть свое поле битвы, где он может проявить христианское мужество и терпение. Кто-то становится на раскаленные головни, а кто-то просто прощает обидчика, кто-то стоит на камне тысячу дней, а кто-то перекрестится, проходя мимо храма, отдаст часть зарплаты бедному. Все это — проявление того мужества, которое может изменять нас и мир вокруг, поэтому даже малым уделом, наверное, не стоит пренебрегать. Только такой ежедневной, пусть и самой обыденной, незначительной, но постоянной верностью заповедям Спасителя, мужеством помнить о них каждую минуту своей жизни, мы можем исполнить волю апостола, обращавшегося к жителям Коринфа: «Вы — наше письмо, написанное в сердцах наших, узнаваемое и читаемое всеми человеками; вы показываете собою, что вы — письмо Христово, через служение наше написанное не чернилами, но Духом Бога живаго, не на скрижалях каменных, но на плотяных скрижалях сердца» (2Кор.3: 2–3).

Таково призвание христиан — быть письмами Христа, которые могут прочитать все, искренне ищущие спасения. Наверное, стоит об этом помнить, особенно в те моменты, когда от нас требуется не так уж и много — проявить мужество и быть верными Евангелию на том месте, где нас поставил Господь.

Роман Савчук

26 февраля 2015 года

[Инна*]

"Удаляйся зла и твори добро,
чтоб жить тебе в этой земле вовек...(Пс.36;27)

[irinavaleria]

Найдите оправдательную причину, по которой он поступил именно так. «Он меня обругал, потому что пришел уставший с суточного дежурства, был очень утомлен и сорвался». «Меня не поняли потому, что я неясно выражался». «Мне наступили на ногу в трамвае, потому что я поставил ногу не туда».

Человек не просто говорит: «Он наступил мне на ногу, потому что не видел», — но он идет дальше и продолжает: «И потому, что я, не подумав, встал там, где не надо». «Меня обругали не только потому, что собеседники были уставшие и раздраженные, но и потому, что я начал разговор, хотя видел их усталость, и тем спровоцировал это оскорбление, унижение».

И вот, человек уже не осуждает ближнего

Очень хорошее правило для семейной жизни для применения ко всем ближним, коллегам , друзьям и всех
находящихся рядом с нами.

[Инна*]

Не осуждай ближнего:тебе грех его известен,а покаяние его неизвестно.
Чтобы не осуждать,надо бегать от осуждающих и хранить свой слух.
Возмем одно правило для себя:осуждающим не верить;
и другое- никогда не говорить худо об отсутствующих.
Не мысли ни о ком зла,иначе сам сделаешься злым,
ибо добрый помышляет доброе,а злой-злое.

(Преподобный Симеон Псково-Печерский(Желнин)

[Эль Ниньо]

Голос за кадром-"Купитман" (Демчог Вадим).

[Инна*]

Надо раздавать,а мы приобретаем,
надо слушать,а мы ропщем,
надо отсекать свою волю,
а мы ею живем.
Надо возненавидеть сей мир и все его утехи,
а мы любим его-в итоге мы идем наперекор заповедям Божиим.
И тогда везде тяжело.

(Преподобный Симеон Псково-Печерский)

[Эль Ниньо]

http://www.pravoslavie.ru/smi/36504.htm

ВАЛЕНТИН РАСПУТИН: ПРОЩАНИЯ C РОССИЕЙ НЕ БУДЕТ

Предлагаем вниманию читателей духовные размышления Валентина Григорьевича Распутина о наиболее злободневных проблемах нашей непростой жизни. В данной публикации, с согласия писателя, использовались материалы его бесед, опубликованные в изданной в 2007 году замечательной книге В. С. Кожемяко «Валентин Распутин. Боль души», вышедшей, как, впрочем, и все другие по-настоящему нужные для России книги, крайне маленьким тиражом. Все поправки и изменения в указанных материалах – авторские.


О развале России и о внутренней эмиграции

Вся перестройка творилась в неимоверной горячке, возбуждении и опьянении, в мстительной запальчивости и угаре

– Не разваливать надо было Союз по планам американских специалистов-советологов, с голоса которых действовали отечественные расчленители, заходясь в требовательной истерике, а держаться вместе. Отпустив на волю вольную, разумеется, тех, кто свою совместную жизнь с Россией считал невозможной. Но и здесь прислушиваясь к мнению народному, а не к мнению национал-расплевательства. Держаться вместе до тех пор, пока произойдет общественное отрезвление, поскольку в горячке да во взаимных обличениях разумного решения быть не может. А там – как будет соизволение Божье и народное. Но именно отрезвления-то и боялись. Вообще вся перестройка, перекройка, перетряска творились в неимоверной спешке, горячке, в возбуждении и опьянении, в мстительной запальчивости и угаре, как будто дело касалось не великого государства, имеющего тысячелетнюю историю, а умыкнутого с чужого воза достояния. В том, как происходил раздел, было что-то разбойничье, воровское, неприличное – скорей, скорей, чтобы не спохватились и не вернулись к месту преступления. Когда-нибудь историки постараются разгадать этот удивительный феномен: как мелкие жулики с легкостью провели мирового масштаба сделку, превратив нас всех в жертвы своих политических манипуляций.

Что выиграла от раздела Россия? Потеряла свои исторические земли, оставила «за границей» как заложников десятки миллионов русских, обратила дружеские чувства в ненависть к себе, разбила великое множество судеб и вдобавок еще выплачивает контрибуции, как потерпевшая поражение в войне.

Нельзя допустить дальнейшего развала России

Нельзя допустить дальнейшего развала России. Пока не будет правительства, защищающего национальные интересы России, надежды невелики. Пока не придут к власти государственники, подобные Столыпину, и приоритеты собственного народа не возобладают над приоритетами чужих корыстных замыслов, ничего хорошего ждать нельзя.

Это начало начал – власть национального доверия. Россия, свалившись в заготовленную для нее яму, ушиблась жестоко, переломала кости, в ее теле травма на травме, но – не убилась, поднять ее можно. Антинародная политика властей того времени привела к тому, что не только стали растаскивать государственные богатства, но и принялись уходить из государства люди, притом в массовом порядке. Я имею в виду не эмиграцию в Америку или Израиль, а устранение от своих обязанностей по отношению к государству, то есть эмиграцию внутреннюю. В избирательных списках эти люди присутствуют, но из агонизирующего государственного организма они вышли и живут только своими интересами, занятые собственным спасением. Это граждане автономного существования, сбитые в небольшие группы, сами себя защищающие, сами себя поддерживающие материально и духовно. Это как старообрядцы в прежние времена, не желающие мириться с чужебесием нового образа жизни. Если бы удалось вернуть их на государственную службу, а для этого надо, чтобы власть признала и сказала им, что России без них нет, когда они убедятся, что положение меняется и государством управляют патриоты, то не смогут не влиться в самую деятельную и здоровую силу. Народ силен подъемным, восходительным настроением, появившейся перед ним благородной целью. В России больше восьмидесяти процентов русских, надо, не боясь национализма, обратиться к их национальному чувству. От национализма культурного, озабоченного воспитанием народа в лучших (в лучших!) национальных традициях, никому опасности быть не может. Напротив, это – сдерживающее начало от агрессивности, которая сейчас, к несчастью, поразила весь мир. Что плохого, если мы учим: нельзя мне поступать дурно, ибо я русский.

О русском национализме и «фашизме»

– Подменять национальную идею фашизмом могут лишь люди злонамеренные, заинтересованные в окончательной гибели России. Народная идеология не может быть фашистской, тут сознательное передергивание карт, и далеко не безобидное для народа. Надо ли о нем, о народе, заботиться, опускаться даже до ложных поклонов перед ним, если он, за исключением небольшого просвещенного меньшинства, фашиствующий? Шкуру с него вон! Но знают ли господа, заправляющие политической кухней, насколько опасно блюдо, изготовлением которого они постоянно заняты, – национальное унижение?

Кричат: на галеры его, этот народ, если он перестает плясать под дудку политической режиссуры, если он, такой-рассякой, не понимает, для чего он существует! А потом и совсем от него избавиться. Методы массовой стерилизации, или как это еще называется, есть, история ими полна. А в Россию на его место «цивилизованный» народ из Европы, Турции, Китая, Кореи. Хватит дикость разводить! У Достоевского есть как нельзя лучше подходящие нашему моменту слова: «Как же быть? Стать русским во-первых и прежде всего. Если общечеловечность есть идея национальная русская, то прежде всего надо каждому стать русским, то есть самим собой, и тогда с первого шагу все изменится. Стать русским – значит перестать презирать народ свой... Мы и на вид тогда станем совсем другие. Став самими собой, мы получим наконец облик человеческий, а не обезьяний».

Национальная униженность – это ведь не только предательство национальных интересов в политике и экономике и не только поношение русского имени с экранов телевидения и со страниц журналов и газет, но и вся обстановка, в том числе бытовая, в которой властвует, с одной стороны, презрение, с другой, уже с нашей,– забвение. Это и издевательство над народными обычаями, и осквернение святынь, и чужие фасоны ума и одежды, и вывески, объявления на чужом языке, и вытеснение отечественного искусства западным ширпотребом самого низкого пошиба, и оголтелая (вот уж к месту слово!) порнография, и чужие нравы, чужие манеры, чужие подметки – все чужое, будто ничего у нас своего не было.

Я не могу, не умею быть нетерпимым к любому национальному чувству, если оно не диктует себя всем, так почему же считается преступлением мое национальное и патриотическое чувство? Господь, создавая народы, каждому вручил свой голос, свое лицо и обряд – так и давайте, не мешая, а только обогащая друг друга, пользоваться ими во имя исполнения данных нам заветов.

Фашизм вырабатывает фанатизм и под видом сильной национальной власти способен на все.

В том числе и превратиться в чудовище Третьего рейха

Природа фашизма такова, что это естественное стремление защитить себя от перерождения и подчинения чужому приводит к уродливому искажению своего. Фашизм вырабатывает фанатизм и под видом сильной национальной власти способен на все. В том числе и превратиться в чудовище Третьего рейха, в образе которого он сегодня и воспринимается. Вот этим и пользуются сознательные путаники, оседлавшие российскую идеологию. Вся она, эта идеология, кроится под обвинительное заключение против того самого простака, который по навету вора берется под стражу как злоумышленник и преступник.

Истинные преступники не могут не понимать, что неслыханное в мире ограбление в считанные годы богатейшей страны, глумление над святынями, над историей, над самим русским именем способны вызвать ущемленное чувство национального достоинства, требующее действия. Это неизбежная реакция, так было, так будет. Но и остановиться преступники не в состоянии, слишком преуспели в своем ремесле грабежа, слишком зарвались, слишком много поставлено на карту. Наглость и страх диктуют тактику – только вперед! Ущемленное чувство национального достоинства после Версаля и итогов первой мировой войны явилось в Германии питательной средой для зарождения фашизма. Россия сегодня пострадала сильней, поражение ее унизительней, обида должна быть больше – вроде бы все необходимые условия для вынашивания фашизма. Ну и подсунуть ей это чудовище, и завопить на весь мир об его опасности! Знают прекрасно, что здесь совсем другой народ – начисто лишенный чувства превосходства, не заносчивый, не способный к муштре, непритязательный, а теперь еще и с ослабленной волей. Знают, но на это и расчет: чем наглей обвинения, тем противней от них отмываться. Чтобы в «этой» стране все оставалось на своих местах, образ побежденного, в сравнении с благородным ликом победителя, должен иметь самое страшное, самое отталкивающее выражение.

И пошло-поехало: всякое национальное действие, необходимое для дыхания, будь то культурное, духовное, гражданское шевеление, – непременно «наци», окраска фашизма. Православная икона – «наци», русский язык – «наци», народная песня – «наци». Истерично, напористо, злобно-вдохновенно – и беспрерывно.

Русский человек оказался в изоляции от своих учителей, его сознание и душу развращают и убивают вот уже более двадцати лет, но чутье-то, чутье-то, если не разумный и независимый взгляд!.. У нас в крови это всегда было – издали распознавать злодейство. Как можно верить тем либеральным журналистам, которые убеждают русских в существовании русского фашизма?.. Народ на мякине не проведешь. Визг, поднятый вокруг «русского фашизма» и антисемитизма, неприличен, он сам выдает себя с головой. Будь действительно опасность фашизма, реакция должна бы быть серьезней, как накануне второй мировой войны. Тут и детектора лжи не надо, так видать. Опасность-то, кстати, есть, но с какой стороны – вот тут надо всматриваться зорче.

Под экономической разрухой, несмотря на огромные потери, мы выстояли, под нравственной разрухой выстояли, сопротивление нарастает. Ну так «русским фашизмом» его по голове, русского человека, как контрольным выстрелом в затылок. Чтобы, мол, спасти мир от смертельной опасности. «Цивилизаторы» раз за разом спасают мир от смертельной опасности, которая исходит почему-то от самых обессиленных экономической блокадой и бомбардировками – от иракцев, сербов... И вот теперь очередь России. Это закон хищников, уголовщины – добивай раненых, больных, изможденных, виноватых лишь в том, что они не признают свободу на поводке.

О подлинном патриотизме

– Зачем патриотизм? А зачем любовь к матери, святое на всю жизнь к ней чувство? Она тебя родила, поставила на ноги, пустила в жизнь – ну и достаточно с нее, дальше каждый сам по себе. На благословенном Западе почти так и делается, оставляя во взрослости вместо чувства кой-какие обязанности.

Любовь к Родине – то же, что чувство к матери, вечная благодарность ей и вечная тяга к самому близкому существу на свете

Любовь к Родине – то же, что чувство к матери, вечная благодарность ей и вечная тяга к самому близкому существу на свете. Родина дала нам все, что мы имеем, каждую клеточку нашего тела, каждую родинку и каждый изгиб мысли. Мне не однажды приходилось говорить о патриотизме, поэтому повторяться не стану. Напомню лишь, что патриотизм – это не только постоянное ощущение неизбывной и кровной связи со своей землей, но прежде всего долг перед нею, радение за ее духовное, моральное и физическое благополучие, сверение, как сверяют часы, своего сердца с ее страданиями и радостями. Человек в Родине – словно в огромной семейной раме, где предки взыскуют за жизнь и поступки потомков и где крупно начертаны заповеди рода. Без Родины он – духовный оборвыш, любым ветром может его подхватить и понести в любую сторону. Вот почему безродство старается весь мир сделать подобным себе, чтобы им легче было управлять с помощью денег, оружия и лжи. Знаете, больше скажу: человек, имеющий в сердце своем Родину, не запутается, не опустится, не озвереет, ибо она найдет способ, как наставить на путь истинный и помочь. Она и силу, и веру даст.

Кто же в таком случае ненавистники патриотизма? Или те, кто не признает никакого другого рода, кроме своего, или легионеры нового мирового порядка – порядка обезличивания человека и унификации всего и вся, а для этих целей патриотизм, конечно же, помеха.

Мы, к сожалению, неверно понимаем воспитание патриотизма, принимая его иной раз за идеологическую приставку. От речей на политическом митинге, даже самых правильных, это чувство не может быть прочным, а вот от народной песни, от Пушкина и Тютчева, Достоевского и Шмелева и в засушенной душе способны появиться благодатно-благодарные ростки.

Родина – это прежде всего духовная земля, в которой соединяются прошлое и будущее твоего народа, а уж потом «территория». Слишком многое в этом звуке!.. Есть у человека Родина – он любит и защищает все доброе и слабое на свете, нет – все ненавидит и все готов разрушить. Это нравственная и духовная скрепляющая, смысл жизни, от рожденья и до смерти согревающее нас тепло. Я верю: и там, за порогом жизни, согревающее – живем же мы в своих детях и внуках бесконечно. Бесконечно, пока есть Родина. Вне ее эта связь прерывается, память слабеет, родство теряется.

Для меня Родина– это прежде всего Ангара, Иркутск, Байкал. Но это и Москва, которую никому отдавать нельзя. Москва собирала Россию. Нельзя представить Родину без Троице-Сергиевой Лавры, Оптиной пустыни, Валаама, без поля Куликова и Бородинского поля, без многочисленных полей Великой Отечественной...

Родина больше нас. Сильней нас. Добрей нас. Сегодня ее судьба вручена нам – будем же ее достойны.

Что происходит с нами в настоящее время?

Я верю, что Запад Россию не получит

– Кажется, нет никаких оснований для веры, но я верю, что Запад Россию не получит. Всех патриотов в гроб не загнать, их становится все больше. А если бы и загнали – гробы поднялись бы стоймя и двинулись на защиту своей земли. Такого еще не бывало, но может быть.

Я верю – мы останемся самостоятельной страной, независимой, живущей своими порядками, которым тыща лет. Однако легкой жизни у России не будет никогда. Наши богатства – слишком лакомый кусок...

О литературе: мысли вслух

– Я понимаю себя и всегда понимал все-таки как писателя русского. Советское имеет две характеристики – идеологическую и историческую. Была петровская эпоха, была николаевская, и люди, жившие в них, естественно, были представителями этих эпох. Никому из них и в голову не могло прийти отказываться от своей эпохи. Точно так же и мы, жившие и творившие в советское время, считались писателями советского периода. Но идеологически русский писатель, как правило, стоял на позиции возвращения национальной и исторической России, если уж он совсем не был зашорен партийно.

Литература в советское время, думаю, без всякого преувеличения могла считаться лучшей в мире. Но она потому и была лучшей, что для преодоления идеологического теснения ей приходилось предъявлять всю художественную мощь вместе с духоподъемной силой возрождающегося национального бытия. Литературе, как и всякой жизненной силе, чтобы быть яркой, мускулистой, требуется сопротивление материала. Это не обязательно цензура (хотя я всегда был за нравственную цензуру или за нравственную полицию – как угодно ее называйте); это могут быть и скрыто противостоящие механизмы, вроде общественного мнения. К примеру, нынешнего, которое вора и проститутку считает самыми уважаемыми людьми и предателю воздает почести.

Кстати, советская цензура сделала Александра Солженицына мировой величиной, а теперешнее «демократическое» мнение, укорачивая Солженицына, сделало его, что еще важнее, величиной национальной.

Нынешний сверхбыстрый и глубокий сброс интереса к книге говорит о неестественности этого явления, о каком-то словно бы испуге перед книгой. Именно этот испуг и нужно считать одной из причин резкого падения числа читателей. Главная причина здесь, конечно, – обнищание читающей России, неспособность купить книгу и подписаться на журнал. Вторая причина – общее состояние угнетенности от извержения «отравляющих веществ» под видом новых ценностей, состояние, при котором о чем-либо еще, кроме спасения, думать трудно. И третья причина – что предлагает книжный рынок. Не всякий читатель искушен в писательских именах. Вот он идет в библиотеку... В любой библиотеке вам скажут, что читают по-прежнему немало... Но все поступления последних лет – «смердяковщина», американская и отечественная, и для детей – американские комиксы.

Читатель правильно делает, когда от греха подальше он обращается к классике

И читатель правильно делает, когда от греха подальше он обращается к классике.

А нас читать снова станут лишь тогда, когда мы предложим книги такой любви и спасительной веры в Россию, что их нельзя будет не читать.

Об убитых живыми

– Этот век явился для России веком трагическим, страшным. Никакой другой народ тех ломок, потерь, напряжений, какие достались народу нашему, не выдержал бы, я уверен. Ни времена татарского ига, ни Смута XVII века ни в какое сравнение с лихолетьем России в XX веке идти не могут. Страшнее внешних ломок и утрат оказалась внутренняя переориентация человека – в вере, идеалах, нравственном духовном прямостоянии. В прежние тяжелые времена это прямостояние не менялось. Не менялось оно и в поверженных во Второй мировой войне Германии и Японии, что значительно облегчило им возвращение в число развитых стран, а ущемленное национальное чувство – ущемленное, а не проклятое и не вытравливаемое, – стало в этих странах возбудителем энергии.

Исключительно страшен психический надлом от погружения России в противоестественные, мерзостные условия, обесценивание и обесцеливание человека, опустошение, невозможность дышать смрадным воздухом. Вымирающая Россия – отсюда, от этого выброса без спасательных средств в совершенно иную, убийственную для нормального человека атмосферу. Здесь причины эпидемии самоубийств, бездомности, кочевничества, пьянства, болезней и тихих нераскрытых смертей – от ничего, под тоскливый вой души.

Ничуть не сомневаюсь, что и это предусматривалось «реформаторами» заранее

Ничуть не сомневаюсь, что и это предусматривалось «реформаторами» заранее. «Инакомыслящие» пошли в оппозицию, живут в постоянном сопротивлении новому порядку вещей, «инакодушные», более чувствительные к жестким и унизительным условиям, растерянные, не видящие просвета в жизни, уходят в могилу до срока.

Что касается «знакового» художественного образа для выражения нынешнего состояния России – его литература предложить не смогла. Я думаю, потому, что реальность оказалась за гранью возможностей литературы. Больше того – наступила эпоха за гранью жизни. Для нее есть единственный образ – Апокалипсис в Откровении Иоанна Богослова.

О Православной Церкви

– Вопрос: что лучше для народной нравственности – атеистическое государство, предлагающее под своей вывеской евангельские заповеди, или государство неограниченных свобод, где не утесняется вера, но махровым цветом расцвело зло, направленное как против веры, так и вообще против нравственности?

Православие стараются расколоть, растлить и обезобразить с помощью «свобод»

Церковь освобождена от теснений, но отдана на растерзание всем, кому она мешает. Православие стараются расколоть, растлить и обезобразить с помощью «свобод». Этим и сейчас занимаются вовсю, против него еще больше будут стянуты все воинствующие силы.

В грязном мире, который представляет из себя сегодня Россия, сохранить в чистоте и святости нашу веру чрезвычайно трудно. Нет такого монастыря, нет такого заповедника, где бы можно было отгородиться от «мира». Но у русского человека не остается больше другой опоры, возле которой он мог бы укрепиться духом и очиститься от скверны, кроме Православия. Все остальное у него отняли или он промотал. Не дай Бог сдать это последнее. Помните, у Василия Шукшина: «Народ весь разобрался». Но тогда он еще не «разобрался». У Шукшина это было предчувствие возможного, а теперь убери или даже ослабь духовную связующую силу – и все, больше связаться нечем.

В этой связи я бы и рад согласиться с мнением, что мы превратились чуть ли не в профессиональных плакальщиков, что картина современной России не столь мрачная, как нам представляется... Рад бы, но... Достаточно поглядеть вокруг.

Вот вам жизнь моей родной деревни на реке Ангаре, теперь там Братское водохранилище. Судите сами, жизнь ли это? Пятьдесят лет назад моя Аталанка была перенесена из зоны водохранилища на елань, сюда же свезли еще пять соседних деревень. Вместо колхозов стал леспромхоз. С началом перестройки он пал смертью храбрых на рыночном фронте. В большом поселке совершенно негде стало работать. Магазин и пекарню закрыли, школа сгорела (правда, сейчас ее отстроили заново), солярку покупать не на что, электричество взблескивало ненадолго в утренние и вечерние часы. Но это еще не вся беда. Воду в «море» брать нельзя, заражено много чем, а особенно опасно – ртутью. Рыбу по этой же причине есть нельзя. Почту могут привезти раз в неделю, а могут и раз в месяц.

И если бы в таком аховом положении была одна моя деревня... Их по Ангаре, Лене, Енисею множество. Никакого сравнения не только с войной... сравнивать не с чем. И тем не менее петь отходную я бы не стал. Человек возвращается в жизнь и из состояния клинической смерти, то же самое чудо способно произойти и с государством. Конечно, это происходит в том случае, если всерьез берутся за его спасение, а не делают ложных движений.

Как сейчас понять русский народ?

– Мы не знаем, что происходит с народом, сейчас это самая неизвестная величина.

Албанский народ или иракский нам понятнее, чем свой. То мы заклинательно окликаем его с надеждой: народ, народ... народ не позволит, народ не стерпит.... То набрасываемся с упреками, ибо и позволяет, и терпит, и договариваемся до того, что народа уже и не существует, выродился, спился, превратился в безвольное, ни на что не способное существо.

Вот это сейчас опаснее всего – клеймить народ, унижать его сыновним проклятием, требовать от него нереального образа, который мы себе нарисовали. Его и без того беспрерывно шельмуют и оскорбляют в течение двадцати лет из всех демократических рупоров. Думаете, с него все как с гуся вода? Нет, никакое поношение даром не проходит. Откуда же взяться в нем воодушевлению, воле, сплоченности, если только и знают, что обирают его и физически, и морально.

Никак не могу согласиться с тем, что за народ принимают все население или всего лишь простонародье

Да и что такое сегодня народ? Никак не могу согласиться с тем, что за народ принимают все население или всего лишь простонародье. Он – коренная порода нации, рудное тело, несущее в себе главные задатки, основные ценности, врученные нации при рождении. А руда редко выходит на поверхность, она сама себя хранит до определенного часа, в который и способна взбугриться, словно под давлением формировавших веков.

Достоевским замечено: «Не люби ты меня, а полюби ты мое» , – вот что вам скажет народ, если захочет удостовериться в искренности вашей любви к нему». Вот эта жизнь в «своем», эта невидимая крепость, эта духовная и нравственная «утварь» национального бытия и есть мерило народа.

Так что осторожнее с обвинениями народу – они могут звучать не по адресу.

Народ в сравнении с населением, быть может, невелик числом, но это отборная гвардия, в решительные часы способная увлекать за собой многих. Все, что могло купиться на доллары и обещания, – купилось; все, что могло предавать,– предало; все, что могло согласиться на красиво-унизительную и удало-развратительную жизнь, – согласилось; все, что могло пресмыкаться, – пресмыкается. Осталось то, что от России не оторвать и что Россию ни за какие пряники не отдаст.

Ее, эту коренную породу, я называю «второй» Россией, в отличие от «первой», принявшей чужую и срамную жизнь. Мы несравненно богаче: с нами – поле Куликово, Бородинское поле и Прохоровское, а с ними – одно только «Поле чудес».

О СМИ и опыте над крысами

Я странный человек, я изначально не люблю телевидение

– Я странный человек, я изначально не люблю телевидение. Даже когда оно было приличным. «Доставка на дом» всего и вся меня не устраивает. Спектакль нужно смотреть в театре, книгу обсуждать с друзьями, на футбол ходить на стадион. Сидеть несколько часов подряд, уставившись в светящийся угол, и потреблять то, что на тебя вываливают, – это и неестественно, и как-то глупо. И можно было с самого начала не сомневаться, что огромные возможности телевидения будут использованы во вред человеку. Как есть женщины, не способные к постоянству, так есть и искусства, придуманные в недобрый час, предрасположенные к уродству. А сегодняшнее российское телевидение – самое грязное и преступное в мире. Я его перестал смотреть, разве что изредка новости, и участвовать в нем желания не испытываю… Там «свои». Одержимые одной задачей, составляющие один «батальон» лжи и разврата.

«Дьявол с Богом борются, и поле битвы – сердца людей» – эти слова Достоевского будут вечным эпиграфом к человеческой жизни. В каждом человеке сидят два существа: одно низменное, животное и второе – возвышенное, духовное. И человек есть тот из двух, кому он отдается. Да, многие привыкли к той телевизионной жвачке, которой пичкают их с утра до вечера, многим она нравится. И боевики со стрельбой и кровью, и Содом в обнимку с Гоморрой, и пошлости Жванецкого с Хазановым, и эпатажи Пугачевой, и «Поле чудес», и прочее-запрочее. Ну что же – на то и сети, чтобы ловить наивные души. Одно можно сказать: жалко их, сидящих то ли на крючке, то ли на игле.

Сейчас уже ничему нельзя удивляться. Но на меня произвела впечатление информация в одной из газет об опытах над крысами. Их приучили лапками нажимать на кнопки, которыми регулируется подача в центры удовольствия (есть такие и у людей, и у животных) электрических толчков малой мощности. Выставлялись эти электрические приборы, а неподалеку выставлялась пища. Крысы, погибая от голода, не могли оторваться от кнопок, которые посылали им удовольствия. Вот так-то!

Есть ли у нас перспективы?

– Боюсь, года через два-три, ежели ничего не изменится, и волынка с властью, которая служит чужим интересам, будет продолжаться, то Россию силой заставят принять капиталистические «завоевания», а они к тому времени станут еще разительнее и свирепее. С Россией уже сейчас не считаются, и чем дальше, тем меньше будут считаться. Государство, сознательно убивающее самое себя, – такого в мире еще не бывало. На нее, слабеющую все больше и больше, уже заведены свои планы, свои расчеты, и потерять Россию как своего вассала, потерять ее с возвращением в самостоятельную и самодостаточную величину не захотят.

Вот мы с вами говорим, а я все думаю: для чего говорим, кого и в чем хотим убедить? Экономисты считают, что с той экономикой, которая у нас осталась, Россия уже не должна жить, и если она худо-бедно живет, то только за счет того, что проматывает наследство предыдущих поколений и расхищает наследство, которое необходимо оставить поколениям будущим. Россию обдирают как липку и «свои», и чужие – и конца этому не видно. Для Запада «разработка» России – это дар небес, неслыханное везенье, Запад теперь может поддерживать свой высокий уровень жизни еще несколько десятилетий. Ну, а домашние воры, полчищами народившиеся из каких-то загадочных личинок, тащат буквально все, до чего дотягиваются руки, и тащить за кусок хлеба им помогают все слои населения.

Повалили Отечество и, как хищники, набросились на него – картина отвратительная, невиданная!

Двадцать лет назад мировое государство с единым правительством, единой экономикой и единой верой могло еще считаться химерой. После крушения СССР и прихода в России к власти демократической шпаны, с восторгом докладывавшей американскому президенту об успехах разрушения, мир в несколько лет продвинулся в своих мондиалистских усилиях дальше, чем за многие предыдущие столетия. Пал бастион, которым держались национальное разнообразие и самобытные судьбы. После открытия Америки и устроения там могучего космополитического государства прорыв в Россию стал главным событием второй половины прошлого столетия. Это слишком важная победа, чтобы ее захотели отдать обратно. Сейчас Запад еще прислушивается: что происходит в недрах нашей страны? – а через два-три года с нами начнут поступать так же, как с Ираком и Фолклендскими островами.

– Объявлять конкурс на национальную идею – все равно что объявлять конкурс на мать родную. Это абсурд, который может прийти в голову только сознательным путаникам, взявшимся наводить тень на плетень. Вообще «верховные» поиски объединительной идеи шиты белыми нитками и имеют целью не что иное, как сохранение своей власти, приведение к присяге ей всей России. Этого никогда не будет. Сегодня заканчивается расслоение России не только на богатых и бедных, но и на окончательно принявших теперешний вертеп и окончательно его не принявших. Это гораздо больше, чем классовые расхождения в 1917 году.

Национальную идею искать не надо, она лежит на виду

Национальную идею искать не надо, она лежит на виду. Это – правительство наших, а не чужих национальных интересов, восстановление и защита традиционных ценностей, изгнание в шею всех, кто развращает и дурачит народ, опора на русское имя, которое таит в себе огромную, сейчас отвергаемую, силу, одинаковое государственное тягло для всех субъектов Федерации. Это – покончить с обезьяньим подражательством чужому образу жизни, остановить нашествие иноземной уродливой «культуры», создать порядок, который бы шел по направлению нашего исторического и духовного строения, а не коверкал его. Прав был Михаил Меньшиков, предреволюционный публицист, предупреждавший, что никогда у нас не будет свободы, пока нет национальной силы. К этому можно добавить, что никогда народ не будет доверять государству, пока им управляют изворотливые и наглые чужаки!

От этих истин стараются уйти – вот в чем суть «идейных» поисков. Политические шулеры все делают для того, чтобы коренную национальную идею, охранительную для народа, подменить чужой национальной или выхолостить нашу до безнациональной буквы.

Можно ли надеяться на молодежь?

У меня впечатление, что молодежь-то как раз не «вышла» из России. Вопреки всему, что на нее обрушилось

– У меня впечатление, что молодежь-то как раз не «вышла» из России. Вопреки всему, что на нее обрушилось. Окажись она полностью отравленной и отчужденной от отеческого духа, в этом не было бы ничего удивительного, потому что от начала «перестройки» она вырастала в атмосфере поношения всего родного и оставлена была как государственным попечением, так и попечением старших поколений, которые разбирались между собой и своими партийными интересами.

Из чего я делаю эти выводы? Из встреч с молодежью в студенческих и школьных аудиториях, из разговоров с ними, из наблюдений, из того, что молодые пошли в храмы, что в вузах опять конкурсы – и не только от лукавого желания избежать армии, что все заметней они в библиотеках. Знаете, кто больше всего потребляет «грязную» литературу и прилипает к «грязным» экранам? Люди, близкие к среднему возрасту, которым от тридцати до сорока. Они почему-то не умеют отстоять свою личностность. А более молодые принимают национальный позор России ближе к сердцу, в них пока нетвердо, интуитивно, но все-таки выговаривается чувство любви к своему многострадальному Отечеству.

Молодежь теперь совсем иная, чем были мы, более шумная, открытая, энергичная, с жаждой шире познать мир, и эту инакость мы принимаем порой за чужесть. Нет, она чувствительна к несправедливости, а этого добра у нас– за глаза, что, возможно, воспитывает ее лучше патриотических лекций. Она не может не видеть, до каких мерзостей доходят «воспитатели» из телевидения, и они помогают ей осознать свое место в жизни. Молодые не взяли на себя общественной роли, как во многих странах мира в период общественных потрясений, но это и хорошо, что студенчество не поддалось на провокацию, когда вокруг него вилась армия агитаторов за «свободу».

Еще раз повторю: сбитых с толку и отравленных, отъятых от родного духа немало. Даже много. Но немало и спасшихся и спасающихся, причем самостоятельно, почти без всякой нашей поддержки. Должно быть, при поддержке прежних поколений, прославивших Россию.

Публикацию подготовил
протоиерей Михаил Ходанов

[Шелест]

Эль Ниньо,

[Инна*]

Святитель Игнатий Брянчанинов.О последовании Господу нашему Иисусу Христу.

Чтоб последовать Христу,предварительно отречемся от своего разума и от своей воли.И разум и воля падшего естества вполне повреждены грехом;они никак не примирятся с разумом и волею Божиими.Соделывается способным к усвоению себе разума Божия тот,кто отвергнет свой разум;соделывается способным к исполнению воли Божией тот,кто отречется от исполнения своей воли.

Чтоб последовать Христу,возмем крест свой.
Взятием креста своего названа добровольная,благоговейная покорность суду Божию при всех скорбях,посылаемых и попускаемых Промыслом Божиим.Ропот и негодование при скорбях и напастях есть отречение от креста.Последовать Христу может только взявший крест свой:покорный воле Божией,смиренно признающий себя достойным суда,осуждения,наказания.