Вот такая разная жизнь - рассказы ⇐ Литература

[Юлия]

РУБАШКА

Рассказ услышан во время Великой Отечественной войны из четвертых уст.
Муж Феодосии Тимофеевны умер от рака. Хотя шла война и был голод, она все вещи покойного раздала на помин души, а себе оставила только его теплую рубашку, которую они вдвоем купили перед войной.

«Пусть лежит на память», - решила она. Живет Феодосия Тимофеевна одна. Тяжело приходится, и тоска по мужу грызет, но терпит, а главное - на Бога надеется.

Как-то вернулась она с ночной смены и слышит, звонит кто-то у входной двери.

Открыла. Оборванец на пороге стоит и просит:

- Подайте, мамаша, какую-нибудь одежонку. Покачала головой Феодосия Тимофеевна:

- Нету, милый человек. Давно уже все, что осталось после покойника, раздала людям.

- Поищите, мамаша, - не отстает оборванец, - может, что и найдется. За ради Христа прошу.

«Я ведь все отдала, - думает Феодосия Тимофеевна, - себе только одну рубашку оставила, неужто и с ней расстаться надо?!

Не отдам, жалко». Решила твердо. И вдруг стыдно стало: «Стоит вот несчастный, ради Христа просит... Голодный, поди... Отдам во имя Господне».

Открыла комод, вынула аккуратно сложенную рубашку, поцеловала и подала:
- Носи на доброе здоровье.

- Спасибо, родненькая, - благодарит оборванец. - Пошли Господь покойничку Царство Небесное!

Ушел он, а Феодосия Тимофеевна ходит по комнате и успокоиться не может: рада, что отдала ради Господа, и жалко рубашку. Потом вспомнила, что еще хлеб себе по карточке не получила, оделась и пошла на рынок в палатку.

Идет мимо барахолки и видит оборванца, что к ней приходил. Стоит он рядом с высоким мужчиной, тот мужнину рубашку подмышкой держит, а сам оборванцу деньги отсчитывает.

Обомлела Феодосия Тимофеевна. А оборванец деньги получил - и прямо туда, где из-под полы водкой торгуют. Такого Феодосия Тимофеевна не выдержала, заплакала - отдала за ради Христа последнюю дорогую вещь, и зря, на вино ушло!

Выкупила хлеб и вернулась домой до того расстроенная, что делать ничего не смогла, а легла на диван, покрылась с головой старым пальтишком, да и не заметила, как от печали уснула.

И вдруг слышит, что кто-то легким шагом в комнату вошел и у изголовья остановился. Сбросила она пальтишко с головы, смотрит, кто это в комнату без стука пришел, да и закаменела - Христос перед ней...

Затрепетало сердце у Феодосии Тимофеевны, а Господь нагнулся к ней, приподнял у Себя на груди край одежды и ласково сказал: «Рубашка твоя на Мне».

И видит Феодосия Тимофеевна: правда, мужнина рубашка, та самая, что она за ради Христа оборванцу подала, на Господе надета, и проснулась.
отсюда

[Ромашка полевая]

20-ЛЕТНЯЯ СХИМОНАХИНЯ

Случилось это 28 апреля 2005 года. Привела Ольгу в Среднеуральскиий женский монастырь родительница, поскольку у девушки был рак мозга, и её выписали из Онкологического центра Екатеринбурга, сказав, что она безнадежна. Тогда она не могла даже самостоятельно стоять на ногах, а потому мама поддерживала её со спины. А родная бабушка уже шила ей погребальные одежды, но работа отчего-то не ладилась. Женщина же всё не переставала удивляться: отчего не получается такое простое шитьё?! И только через год всем стало ясно, что не шилось за ненадобностью: той, кому предназначались эти погребальные одежды, суждено было уйти в вечность в Великой схиме, для чего и был дан ей этот удивительный год...
Когда Ольга пришла в обитель, её подвели к отцу Сергию, духовнику и строителю обители, и он сказал ей: «Если хочешь жить, то оставайся в нашем монастыре». И она поверила ему и осталась. Болезнь сопровождалась страшными головными болями, и она практически не могла есть. Но буквально с первых дней жизни в монастыре Ольга постепенно стала не только есть, но даже самостоятельно двигаться. Позже она поведала сёстрам, что, когда обучалась в Магнитогорском университете и ей объявили страшный диагноз, то первая мысль, возникшая тогда у девушки, была: значит, уйду в монастырь. Почему так, она сама не знала, а только очень этому удивилась. И потому, когда её подвели к отцу Сергию, и он предложил ей остаться и пожить в монастыре, она вспомнила ту свою мысль и сразу же согласилась. Позже у Ольги появилось иное желание: если вылечится полностью, то останется в монастыре на всю оставшуюся жизнь. Об этом и просила она теперь в своих горячих молитвах Богородицу, дала Ей обет. Ведь и монастырь-то этот, ставший для девушки прибежищем в её скорбные дни, Богородичный.
Поведав об этом отцу Сергию, услышала в ответ: «Деточка, ты должна понять, насколько серьёзные вещи ты сказала Богородице. Это ведь обет и его надо выполнять». А дальше произошло то, что называется чудом исцеления. Девушка со страшным диагнозом, которой был вынесен врачами окончательный вердикт, а потому выписанная домой умирать, исцелилась в монастыре полностью (!). Ещё недавно она переступила порог этой обители с опухолью мозга, которая выдавила ей левый глаз так, что вышла на лоб, а потому шишка была очень страшная. Теперь же всё выровнялось, лобик стал абсолютно ровным, глаз открывался.
Она была сама тишина, женственность и покой, вспоминают о ней сёстры. Никто никогда не слышал, чтобы она роптала, повышала на кого-то голос. Как часто бывает, что больной человек срывается от своей боли, любая неловкость так сильно ранит других людей. Ольга же никогда ни на кого – как бы ей не было больно – голоса не повышала и за все время, что прожила в монастыре, ни разу ни с кем не поссорилась.
Когда Ольга наконец излечилась, однокурсницы и подруги стали говорить ей о том, что она ещё молода и симпатична, надо сначала доучиться, создать семью, а уж потом, со временем, можно снова вернуться в монастырь. И девушка стала склоняться к этим помыслам, а потом подошла к отцу Сергию и призналась во всём. И тогда ей напомнили, что она давала обет, а это очень серьёзно. «Давай просто помолимся, - предложил духовник, - и попросим Богородицу: как Она устроит, по какому пути тебе идти». Так они помолились вместе, а через некоторое время опухоль стала расти с неимоверной скоростью, буквально на глазах. Но, что удивительно, именно в это время появилось ощущение, что Ольга стала очень быстро расти духовно. Она приняла свой крест, у неё не было никакого ропота. Девушка поняла, что болезнь дана ей Богом для её же спасения. И если бы она вернулась в мир, то наверняка произошло что-то, от чего могла бы погибнуть её душа. Приняв свою болезнь, она согласилась нести этот свой крест без ропота.
С наречением имени Евдокия её постригли в мантию. Тогда она ещё могла передвигаться, а потому постриг был в храме. Она, как и полагается, распиналась на ковре с Иисусовой молитвой, хотя идти самой ей было трудно, и её поддерживали с двух сторон матушка Варвара и благочинная, тоже Варвара, будущая настоятельница обители. Прошло ещё немного времени и у неё началось благодарение: за этот крест, за данную ей Богом болезнь. Это было настолько удивительно! «Я так благодарна Богу, - признавалась монахиня Нина, - что довелось увидеть это собственными глазами. Как-то зашла к ней в келью, а было это перед самым её постригом в Великую схиму. Её постригли в повечерие Благовещения, когда стало понятно, что она должна отойти к Богу, настолько быстро развивалась болезнь. Но именно благодарение в болезни побудило отца Сергия обратиться к владыке с прошением о постриге в Великую схиму двадцатилетней монахини. И вот, перед этим событием, я зашла к ней в келью. У нас много людей к ней заходило, но так, чтобы не надоедать и с ней побыть немножко. Нередко же и для того, чтобы эти несколько минут, проведённые с ней – и это удивительно – дали силы самому человеку, пришедшему сейчас в эту келью. Потому как было ощущение света, который идёт изнутри».«И вот я подошла к ней, и спрашиваю о самочувствии. У неё в тот момент были очень сильные головные боли, а потому ставили капельницу. Её причащали каждый день, она и держалась-то от причастия к причастию. Но когда боль становилась невыносимой, она всё же просила и ей ставили капельницу. Помню, это было перед самой ночью. Так вот, на мой вопрос о её самочувствии она ответила: «Какая я счастливая!» Мне показалось, что я ослышалась, а потому наклонилась к ней и говорю: «Что ты сказала?» И вновь слышу в ответ: «Какая я счастливая!» И было в этом столько тихой радости! Помню, мы говорили с ней тогда о вечности, причем, совершенно спокойно. Она не боялась смерти. Я свидетель: когда зашёл отец Сергий, она сложила ладони крестом и обратилась к нему со словами: «Батюшка, благословите умереть!» А он, улыбаясь, отвечает ей: «Ну, схимонахиня Анна, если все умрут, кто ж молиться будет? Давай, мы ещё поживём!» Через некоторое время она опять смиренно просит: «Батюшка, благословите меня умереть! Я туда хочу». И показывает вверх. Кровать-то в келье двухъярусная, вот он и пытается сейчас отшутиться: «Куда ж, туда? Там Иринка наша клиросная». А она ему: «Нет, я не на второй ярус, я к Богородице хочу, я к Богу хочу!» И всё это было так тихо, так радостно! Словно просится человек к своим родным, к тем, кого так любит, так по ним соскучился, что больше сил нет находиться без них, вдали от них … я смотрела на них и думала, - неужели это происходит в моей жизни? Не в книгах каких-то, а вот тут, реально, рядом, сейчас… и ещё я видела, что это возможно: когда вот оно тело - исстрадавшееся, больное, которое отмирает у тебя на глазах, а душа - радуется! И это возможно, когда человеку всего двадцать лет! Когда идёт благодарение Богу за тот крест, который Он дал, и через это благодарение изливается благодать и радуется сердце. Как оказалось потом, она всё же получила благословение от отца Сергия, и они оба помолились Пресвятой Богородице, а там – как Пречистая определит...
Она мирно отошла ко Господу 21 апреля 2006 года на Страстной Седмице, в Великую Пятницу, в тот самый час, когда Господь висел на Кресте, но душа уже покинула Его. Хоронили её в Пасху, со словами пасхальной радости, и отец Сергий восклицал: «Христос Воскресе! Схимонахиня Анна, Христос Воскресе!» И у всех, кто был на её похоронах, было ощущение такой радости, такого света!»
Монах Давид приезжал в монастырь за некоторое время до её мирной кончины, и когда с отцом Сергием зашёл к ней в келью, то был потрясён ощущением той силы, что «совершается в немощи» этой двадцатилетней девочки. Он долго и серьезно смотрел на неё, и тогда она (не будучи тогда ещё схимницей, а просто монахиней) задала ему вопрос: «Почему вы так серьёзно смотрите на меня?» И услышала: «Просто я думаю, как тебе помочь». Она же ответила монаху: «А у меня всё хорошо!» И тогда он выбежал в коридор и там расплакался. Потом он сказал: «Я буду просить на Афоне, чтобы молились за неё». Когда же она отошла в вечность, позвонили с Афона и сказали, что трём старцам на Святой Горе было открыто, что душа её прошла без мытарств. И что она очень светла и находится у Престола Божия. А ещё поздравили монастырь с тем, что такая душа ушла отсюда вечность.
За тот недолгий срок, что был определён ей Господом, она испила и чашу скорби, и чашу милости Божией, с благодарностью приняв от Бога всё.

Мне этот рассказ несколько раз встречался в интернете, а еще в одной из бесед рассказывала монахиня Нина Крыгина. Именно этот скопировала из ВКонтакте.

[Забегайло]

Автор утверждает, что является неверующим человеком, но этого просто не может быть, судя по его рассказу.

Да воскреснет Бог

Я безумно люблю лес. Люблю ходить по мокрой от росы траве, вдыхать живительный воздух хвойных лесов, любоваться на величественные корабельные сосны и кроны дубов. Люблю шероховатые стволы молодых березок и шелест ветвей тревожных осин. По-детски радуюсь каждому найденному грибу, каждой ягодке. Восторженно смотрю на снующих в траве полевых мышей и сусликов, а если повезет, то можно увидеть длинноухого серого зверька, деловито скребущего кору молодых деревьев. Это своего рода хобби мне привил мой старый школьный друг Валерка, когда я был уже в шаге от того, чтобы покончить с жизнью.

Черная хандра, душераздирающая депрессия пришли ко мне, когда несколько лет назад раздался звонок из областного морга. Будничным тоном меня попросили прийти на опознание жены и детей, погибших в ужасной автокатострофе. Моя Женечка с близнецами ехали домой от тещи, когда в автобус маршрута Чебоксары — Ульяновск врезался бензовоз.

Я помню, как сбегал вниз по ступеням в подвальное помещение, помню ряды бетонных «кроватей» с небольшими углублениями. Помню, как встретили меня жуткими улыбками обнаженных зубов Анечка и Максим. Губы и часть лиц были пожраны пламенем. Помню, как я рыдал у жены на груди, которой, в общем-то, уже и не было, вместо нее руки упирались в изломанный костяк ребер и грудной клетки. И больше не помнил уже ничего.

Психологи, по которым без устали таскала меня вся родня, сказали, что именно это и спасло меня от полного помешательства. Услужливый мозг просто отключил картинку, дабы я не закончил свои дни в сумасшедшем доме.

Но я уже был недалек от этого. Я сутками лежал на диване, не ел и не пил, еле находя в себе силы, чтобы добраться до туалета. Работы я лишился, опустевшая квартира превратилась в помойку. Горы бутылок из-под водки, смрадный запах немытого тела и мысли о петле — вот то, чем я обладал на тот момент.

Валерка приходил каждый день. Стучался, кричал, ругался, часами просиживал под дверью, но мне было абсолютно по барабану, и дверь я так и не открыл.

В очередной такой часов в пять утра в подъезде раздался страшный грохот. Мою входную дверь Валера просто-напросто снес с петель. Распинывая бутылки и хрустя осколками, он взял меня за шиворот и стащил с дивана. Почти волоком тащил он меня по лестничным пролетам и запихнул в свою «копейку». А мне было даже не интересно, куда меня везут. «Скорее всего, в дурку», — подумал я, но и эта мысль не принесла мне никакого беспокойства.

Однако мы выехали за черту города и продолжили свой путь. Валерка приоткрыл окна, и я стал ловить себя на мысли, что мне нравится поток воздуха, обдувающий лицо и ерошащий давно не стриженые волосы. Остановились мы в лесу. Друг прислонил меня к стволу исполинской сосны, разложил на пакете бутерброды и открыл термос.

Мы молчали. Молчали часа два, слушая пение птиц, скрип сосен и стук неугомонного дятла.

Заботливый товарищ почти впихнул мне в рот бутерброд с уже набежавшими на него муравьями и протянул мне кружку с чаем.

И тут меня прорвало. С набитым ртом, задыхаясь и захлебываясь, я разревелся, как годовалый ребенок. Бьюсь об заклад, что такой истерики сосновый бор еще не видел. Я ревел и жрал бутерброды пачками, внезапно ощутив звериный голод.

Ночевать мы остались там же, греясь у костра и подъедая Валеркины запасы.

Так началось мое выздоровление. Я взбодрился, стал следить за собой и своим жилищем. И, конечно же, не упускал возможности съездить лишний раз на лоно природы. Ездил я уже один, сам выбирая маршруты, и за все годы еще ни разу не заблудился.

Но уныние, так прочно поселившееся у меня в груди, не хотело так просто расставаться с насиженным местом. Нет-нет да накатывала волна обреченности и горя, да так сильно, что хотелось выть, кататься по полу и рвать на себе волосы.

Окончательное свое исцеление я нашел в забытой Богом деревушке, на которую я набрел во время своих странствий. Постучав в первый попавшийся домишко, я хотел попросить у сельчанина воды и спросить, где тут места погрибнее. Деревенские охотно делятся такой информацией в отличии от жадных грибников с пригородного поезда.

Ожидал я увидеть типичную для таких мест какую-нибудь пропитую рожу местного самогонщика или вздорную деревенскую бабищу необъятных размеров, но в дверном проеме появилась высокая черная фигура в длиннополом одеянии и четырехгранном головном уборе, обозначавшем принадлежность к духовному сану.

Монах выслушал мою просьбу и тяжело вздохнул.

— Земля тут уже давно не родит, — сокрушенно покачал он головой. — А воды, да, конечно, проходите...

Я послушно зашел в прохладные сени и остановился. Обычно в дом меня никогда не приглашали, а выносили стакан воды к крыльцу. Но монах махнул мне рукой, приглашая пройти дальше. Робко присев на краешек кухонной скамьи, я ждал, пока мне нальют живительной влаги, и потихоньку осматривался.

Дом сельского священника поражал своей простотой и даже убогостью. Видимо, самой дорогой здесь вещью после копеечных иконок была резная по краям доска с выжженным на ней текстом двух псалмов.

«Да воскреснет Бог, — начал читать я, — и расточатся врази Его». Расточатся врази — что за странный язык был у наших предков... Расточатся врази, хе-хе.

Пока я пил холодный травяной чай, любезно поданный мне монахом, слова псалма навязчиво повторялись у меня в голове.

— Что такое «расточатся врази»? — спросил я.

— Врази — это по-современному «враги». А «расточатся» — значит, исчезнут, убегут, будут побеждены.

Я уже вслух начал читать псалмы, допытываясь у священника о каждом непонятном мне слове.

— На аспида и василиска наступиши и попереши льва и змия... Оказывается, язык молитв очень красив, а я и не знал.

Монах улыбнулся, налил себе чаю и тоже сел за стол. Тут я заметил, что за широкими рукавами своего одеяния мой переводчик пытается спрятать кисти рук с довольно сильными ожогами.

В этот день я едва успел на последний поезд до города. Мы пробеседовали с отцом Нилом несколько часов кряду. Это странное имя дано ему было не при рождении, а при принятии монашеского пострига. Я, кстати, не ошибся: отец Нил был именно монахом — иеромонахом, если быть точнее. От него же я узнал, что существует белое и черное духовенство, и что не так уж часто представители черного духовенства берут приходы, чаще всего они обитают только в монастырях.

Теперь наши беседы стали неотъемлемой частью моих вылазок на природу. Нет, я совсем не стремился стать ревностным христианином, да и отец Нил не слишком яростно пропагандировал свое мирровозрение. Только вот легко и радостно мне было после этих бесед, а приступы хандры прекратились совсем. Лишь редкие ночные кошмары служили мне напоминанием о той страшной утрате, которую я с таким трудом пережил...

Скрип тормозов, опрокинутый на бок автобус, бушующее пламя и крики детей, доносящиеся из безгубых ртов.

— Пааааапаа! Спааасиии нааас!

— Костяяяя... — затихающий голос жены звучал в голове даже после пробуждения. На губах явно чувствовался привкус бензина, а в комнате еще долго стоял запах гари.

Я не рассказывал об этом никогда и никому, но в один из вечеров я вдруг выложил свою историю новому другу.

— Запомни, что в большинстве случаев почившие не возвращаются! Все это проделки Лукавого, который всеми силами старается заполучить твою бессмертную душу себе в лапы. И ведь это ему едва не удалось, правда?

О своих суицидальных мыслях я умолчал, но монах попал в самую точку.

— Уныние, Костя, это один из смертных грехов! Самый, можно сказать, страшный. Всеми силами нечистый старается ввергнуть род людской в скорбь и безысходность, и всякие ужасные вещи творит с людскими умами.

— Но почему ваш Бог это допускает? — возмутился я.

Отец Нил строго посмотрел на меня.

— Не ваш, а наш! И не просто так, а в наказание или испытание. Как Иову Многострадальному Он послал...

— Кто такой Иов? — не слишком вежливо перебил я.

Благодаря библейскому Иову на поезд я уже не успел.

Покурив на полустанке, я развернулся и пошел обратно в деревню. Идти было далеко, километров пятнадцать. Мои ноги, гудевшие от усталости, молили меня об отдыхе. Посчитав, что я уже не новичок, я решил не идти привычной дорогой, а срезать часть пути через незнакомый мне участок леса.

По дороге я все еще негодующе думал о том, что рассказал мне монах. Дьявол, мол, ничего не может сделать собственными руками, ссыкотно ему, что с небес он под хвост молнию получит. А вот довести до ручки — это он мастер, это всегда пожалуйста. Или типа призраком явится, напугав до смерти, или сны жуткие навеет, чтобы зритель умом повредился. Нашепчет водителю, что, мол, неплохо бы и «остограммиться», и ничего страшного, что за рулем, не первый десяток лет трассу утюжит, ничего страшного... От этих мыслей сердце вновь тоскливо сжалось.

Нет, этот христианский Бог явно немилосерден. Подумаешь, первородный грех, подумаешь, два дятла яблоко без разрешения заточили. А дети платят за грехи родителей... Что за чушь! Мне тут же вспомнилась армия и распространенная метода наказывать всю роту за «косяк» одного обалдуя.

И монахи эти тоже... Если я правильно понимал рассуждения отца Нила, то принимая обеты и сан, священник взвалил на себя всю ответственность за свой приход. Ну чем надо думать, чтобы всерьез пытаться направить на путь истинный обитателей подобных деревень?

«Помощь ближнему своему сеет в душе свет и не оставляет места унынию, — вспомнил я рекомендации монаха по борьбе со своим затихшим недугом. — Посему отречение от мира и посвящение себя заботам о спасении душ не только дело доброе и богоугодное, но и лекарство для своей души. Потому я здесь, забочусь не только о своих детях духовных, но и врачую душу свою». Тогда я понял, что отец Нил, видимо, тоже пережил в свое время много ударов судьбы, а быть может, был и в состоянии, близком к моему. Но спрашивать об этом я постеснялся.

Часа через полтора я понял, что заблудился. Шел первый час ночи, а я обреченно брел по ночному лесу, надеясь отыскать хотя бы приемлемое место для ночлега.

Неожиданно лес расступился, и я очутился на хорошей асфальтированной дороге. Судя по придорожным знакам, она вела на прямую трассу до города.

— Ну хоть что-то, — облегченно вздохнул я и уже уверенно зашагал по асфальту без опаски напороться на какую-нибудь корягу.

Вдруг я услышал нарастающий шум мотора. Замахав руками, я побежал навстречу спасительному свету фар, но машина тормозить не собиралась.

Оранжевый бензовоз мчался прямо на меня. Я поспешно отошел на обочину и невдалеке увидел красный «Икарус», ехавший в противоположном направлении. Несколько раз вильнув, бензовоз попытался затормозить, но тяжелую канистру вынесло на встречную полосу. «Икарус» был обречен. Со страшным грохотом автобус впечатался в бензовоз, сминаясь в гармошку и разбрызгивая дробленое стекло, потом взорвался.

— Пааааапаа! Спааасиии нааас!

В искореженном, объятом пламенем автобусе корчились близнецы, протягивая в мою сторону обугленные ручонки.

Не разбирая дороги, не обращая внимания на гудящее пламя и лужи бензина, я бросился к смятому «Икарусу»...

Вдруг чья-то рука схватила меня за куртку, рванула назад и повалила на землю.

— Да воскреснет Бог, и расточатся врази Егo, и да бежат от лица Его ненавидящии Его! — грянул у меня над головой грозный и властный голос.

Крики превратились в неясное бормотание, а пламя начало мигать, как картинка в неисправном телевизоре.

— Яко исчезает дым, да исчезнут, яко тает воск от лица огня .. — голос продолжал читать 67-й псалом, и наваждение исчезало.

— Дивен Бог во святых Своих, Бог Израилев...

Исчезли обгоревшие остовы машин, исчез огонь и бензиновые пятна, исчезло все, и только заунывный ветер пел грустную свою песню и гнал по темной трассе опавшие листья.

Наконец, я осмелился подняться на ноги. Передо мной в полном, невиданном мной доселе, монашеском облачении стоял бледный иеромонах.

— Смотри, куда ты бежал, — отец Нил вытянул руку вперед. Присмотревшись, я увидел огромный провал в асфальте, на дне которого торчали ввинченные штопором арматуры, валялись обломки камней и асфальта вперемешку с истерзанными скелетами автомобилей. Зажав динамо-фонарик, я направил луч на дорожный знак. «Проезд закрыт, — гласила надпись. — Ведутся ремонтные работы».

Подхватив меня под руку, монах приложил палец к губам и потянул меня обратно в лес. Мы шли быстро, почти бежали и наконец я увидел деревню. Чернел купол сельской церквушки, поскрипывала сломанная изгородь крайней избы, а чуть поодаль горело окошко дяди Вани: ложился он поздно, внимательно контролируя процесс изготовления самогона на самодельном аппарате.

И я побежал к этому спасительному огоньку. Как и в первый раз, я вдруг был остановлен мощным рывком назад.

— Нет! — одними губами прошептал мой спаситель.

— Не сюда! — добавил он хриплым шепотом.

— Да как это не сюда? Нам что, в лесу оставаться? — я изо всех рвался на свет в окошке, как заправский мотылек.

Больно сжимая за плечо, монах пытался бороться со мной.

— Читай, читай тоже, ты ведь помнишь молитву!

И столько отчаяния, столько мольбы было в его глазах, что я неохотно начал читать, сначала шепотом, а потом во весь голос, один из псалмов, выжженный на старой доске. И к моему удивлению, я действительно помнил его.

— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится...

Голос отца Нила присоединился ко мне, и я с ужасом увидел, как заманчивый огонек стал тускнеть, купол превратился в поскрипывающий в ночи шпиль, а облик знакомой деревни начал меняться. Очертания добротных жилых домов смазались и начали проявляться угловатые очертания обгорелых каркасов. До моих ушей начала доносится странная заунывная песня, подхваченная осенним ветром; она металась между темных стволов деревьев, то затихая, то вновь возвращаясь из леса. А из заброшенной деревни несся уже новый куплет скорбных стенаний, заставляя внутренности завязываться узлом, а сердце — сжиматься до размеров горошины.

— Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему, яко Ангелом Своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих, — изо всех сил старались перекричать мы усиливавшуюся песню-вой.

Голоса приобрели новый оттенок. Теперь песня звучала злобно, рычаще и угрожающе.

— Исчезнитееее... Мыыы низвергнееем вас... Усилия вааашии тщетныыы и бесполезныыы, — вдруг стали понятны слова песни.

Стараясь не слушать, боясь сбиться с текста, я закрыл уши руками. Песня не утихла, но когда упали в темноту последние слова 90-го псалма, голоса перешли на визгливый, истерический вой... и исчезли, внезапно оборвавшись.

Не сговариваясь и даже не переглянувшись, мы продолжили забег по лесу. Ноги уже отказывались меня слушать, переживания последнего часа вымотали до последней капли, и я готов был упасть замертво. Не давал мне этого делать страх потерять из виду развевающиеся впереди меня взмахи черного полотна, которое начиналось со странного оформленного головного убора.

— Помоги! — мысленно взмолился я, не зная кому, но кому-то очень могущественному.

Черная ткань взметнулась у самых глаз, обдавая лицо ветерком. И тут я почувствовал невыразимую легкость в ногах, пот, застилающий глаза высох, а дыхание заметно успокоилось.

Так, на чудесном новом подъеме, казалось бы, иссякших сил, мы добежали до деревни отца Нила.

Кажется, я требовал у монаха водки, лежа на деревянном полу избы, скулил, матерился и орал молитвы.

Полуденное солнце разбудило своим нахальным вторжением на мое лицо. Горбясь и обхватывая голову руками, за столом сидел иеромонах. Выглядел он измученным и постаревшим.

Заметив, что я открыл глаза, он устало спросил:

— Наверное, у тебя много вопросов?

Да, мать вашу в душу, вопросов у меня было хоть задом жуй.

— Здесь много деревень, — начал поселковый экзорцист. — Десятка два, наверное. А церковь только здесь есть, и вот идут жители на литургию за много километров. Осенней да зимней порой вообще во тьме кромешной из дома выходят, чтобы к рассвету до храма добраться. Вот только места эти ... — голос монаха дрогнул.

— ... прокляты! Наказал Господь эти земли! Поселились здесь давным-давно странные жильцы, ходили по деревням, мужикам водку бесплатно наливали, женщинам внимание оказывали, обходительны были. Ну, а те, не видывавшие ни романтики, ни любви из книжек, таяли и отдавались им. Так и привязали к себе все деревни, кем-то вроде старост даже стали. И начали они творить бесчинства великие, мужеложство, блуд, винопитие безмерное. А потом соорудили капище мерзкое, приводя в веру свою безбожную всех несчастных жителей. Сатану восхвалили они. Жертвы человеческие приносили, кровь младенцев пили, девочек постарше развращали прилюдно. И подобно Содому и Гоморре не нашлось и одного праведника, способного противостоять порокам.

Я уже всерьез подумывал сгонять к дяде Ване за самогоном, так как даже среди белого дня в меня начинал вползать холодный ужас. Не мигая глядя в столешницу, монах продолжал рассказ:

— И обрушился гнев Господень на них. Земля стала бесплодной, огнем поразил Он нечистые их жилища, а грешников язвами и гнием плоти. И позволил он исчадиям ада хозяйничать здесь, в наказание за тяжкие грехопадения. Силен был Его гнев, так что и потомки блудниц и дяволопоклонников до сих пор несут кару Его, пребывая под гнетом уныния и безысходности.

— Почему тогда они не уезжают?

— Не могут. Вообще. Совершенно. Спиваются, нищают, гибнут... Гибнут в лесах и на дорогах, сходят с ума, рассказывая о жутких вещах, пришедших им в ночи, пропадают без вести. Как только световой день начинает уменьшаться, я начинаю ходить по окрестностям, слава Господу, иногда мне удается спасать людей из расставленных ловушек Великого Лжеца. Даже проезжающие мимо подвергаются нещадному воздействию этого проклятого места. Автомобили взрываются, опрокидываются в кювет, заезжают в далеко в лес, а потом находим в кабине целую семью, ехавшую отдыхать на природу, мертвыми, с перекошенными от ужаса лицами. Бывает, и седых детей находим. Два года назад был ужасный случай...

Монах поднял голову и в его глазах блеснули слезы.

— Автобус врезался в бензовоз, пассажиры сгорели за считанные минуты.

Он отдернул рукава черной мантии, и я увидел почти по локоть обгоревшие руки с ужасными шрамами.

— Я пытался помочь, но ничего не смог сделать.

Мне хотелось заорать и ударить монаха кулаком по лицу, но в то же время я был готов зарыдать и броситься на колени к его ногам.

В этот вечер я в сопли нажрался самогона у дяди Вани, а утром виновато прощался с отцом Нилом на полустанке.

— Скажи, а дети в автобусе были? Что они кричали? — я пристально смотрел в глаза монаха.

— «Папа, помоги», — еле вымолвил чернец, опустив взгляд.

Почти месяц мне потребовался, чтобы хоть немного отойти от всего этого кошмара. Наконец, я снова захотел съездить в лес. Была уже поздняя осень, природа готовилась одеть белый саван, когда я вновь постучался в дверь к своему набожному другу и спасителю. В рюкзаке я притащил несколько бутылок лучшего кагора, красивую церковную утварь, сделанную на заказ, и несколько отрезов материи на новое облачение. Конечно, мне хотелось сделать нечто большее, но я уже знал, что отец Нил не примет никаких даров для себя лично.

Я постучал несколько раз и толкнул входную дверь. В доме было пусто. На кухонном столе лежал слой пыли, чай в обшкрябанном чайнике подернулся плесенью.

Почувствовав неладное, я добежал до церкви. Там тоже было пусто и безжизненно. Вдруг дверь хлопнула, и в храм ввалился дядя Ваня.

— ... ляяяя. Всю дорогу за тобой бежал, ты что, не слышишь что ли, ору-ору ему...

— Нет, не слышал. Где отец Нил-то?

Старый алкаш помрачнел и как-будто бы обиженно засопел:

— Нашли мы его, недели полторы назад... Мертвый. Пошел искать сорванца — набычился за что-то там на родичей он, да в лес убег. Мать к нашему-то и пошла, помоги, говорит, отыскать, четвертый час нет его, темно уже...

Дядя Ваня хлюпнул в рукав.

— Не вернулись они к утру. По светлому мы сами уже пошли разыскивать, не дошел один чуток ведь... Мальца он своей хламидой закутал, а сам в одних портках остался. Пацан жив был, а вот отче наш того... от переохлаждения.

Еле выговорив последнее слово, недавний собутыльник полез в карман и протянул мне смятое письмо в самодельном конверте.

— Наказал отдать тебе, если когда не вернется.

Совершенно оглушенный, я сел на алтарные ступени и надорвал конверт:

«Дорогой брат во Христе, я давно не вижу тебя, и мной овладевает беспокойство. Беспокойство за тебя и от чувства приближающегося ко мне часа смертного. Не скорби обо мне, ибо слезы по почившей душе делают путь его по мытарствам сложнее. Надеюсь, что монашеское одеяние мое, что символизирует крылья ангельские, поможет моей грешной душе воспарить над геенной огненной. Тебя же я прошу бороться с грехами, овладевающими тобой, не подпускай к себе разрушающие душу мысли, живи достойно и праведно, и узришь ты Царство Небесное, где встретят тебя возлюбленная твоя жена и отроки-мученики.
Иеромонах Нил,
в миру Констатин».

Я вспомнил взмах того самого «ангельского крыла» у моего лица и за какие-то мгновения вновь пережил ужас той ночи. Страх и горе ввинчивались мне в грудь, распространяя холод по всему телу.

Но теперь я знал, как противостоять этому.

Нет, я не уверовал в христианского Бога окончательно и бесповоротно, никуда не исчезли скептицизм и щекотливые вопросы, но зато у меня было чувство долга перед покойным другом и мужество бороться с этим коварным змеем по имени Уныние, настойчиво пытавшегося вползти в мою душу.

— Да воскреснет Бог, и расточатся врази Егo...

Слова псалма срывались с моего языка и эхом отражались под каменным куполом монастырского храма.

В этот монастырь я принес известие о гибели их брата, в этом же монастыре я принял иночество.

Я не могу овладеть Иисусовой молитвой, несмотря на все наставления. И нащупав новый узелок на своих четках, я не творю мысленно короткую молитву, положенную читать всем монахам, а шепчу совсем другие слова, совсем другой молитвы:

— Да воскреснет Бог...

[Лунная Лиса]

эээ..
я тут "не в ногу" но понра
Сбоку солнце
"
Представьте себе, что вы потеряли ногу.

Нет, лучше как-нибудь иначе объяснить. У любого дома есть характер. Где-то в каждом углу висит скелет, у кого-то столько детей, что часть из них живет в холодильнике (а у некоторых там живут родители), кто-то ворует картины великих мастеров, поэтому в коридоре у него – картинная галерея. В книге «Повадки птиц» очень наглядно все это описано: гнездование, веточки, палочки, шерсть и чешуя. Пара зимородков использовала для украшения гнезда другую пару зимородков. В общем, вы меня поняли.

Так вот. В нашем доме, на первый взгляд, много всяких пристойных вещей: книги, пластинки, дети, кошки, не стыдно перед людьми. Но это – если не углубляться. А на самом деле, больше всего в нашем доме того, что я бы назвала НФ: Неопознанная Фигня.

Главное свойство НФ – в том, что она везде. Вы думали, в ящике у вас хранятся деловые бумаги? Присмотритесь. У вас там лежат, вперемешку, компас без стрелки, стрелка от компаса, экзамен по математике за четвертый класс (зато с оценкой «девяносто пять»), свисток и бритый ежик. Еще один ежик - в духовке: он там спит, накрытый одеялком. Ваша младшая дочь любит открывать ящики и класть туда всякие полезные вещи. Хорошая девочка, заботливая: в прошлый раз она положила в папин ящик для инструментов бутерброд. Проголодается папа, откроет ящик для инструментов: «Что бы мне такого поесть?», а там – пожалуйста, бутерброд! Правда, чуть-чуть надкушенный, но будем считать, что это был государственный контролер.

Неопознанная Фигня наполняет нашу жизнь, как смысл – произведения Ницше. Причем, что интересно, мы ее не покупаем никогда! То есть, честное слово, я ни разу не покупала конструктор «Две трети деталей для сборки автомобиля» или паззл «Всадник без головы и лошадь без хвоста». Всадник тоже без хвоста, а теперь уже и лошадь без головы. И всего этого я не покупала никогда! Откуда оно тогда взялось? Загадка.

При этом, у нас есть еще и склад. Такая отдельная комната для хранения НФ. Приличные люди, имея лишнюю комнату, давно бы сделали в этой комнате библиотеку, но библиотека у нас – в салоне, книги – везде, а в лишней комнате лежит все то, что не больше не лежит нигде. К счастью. Иначе оно бы тоже лежало везде, в дополнение к тому всему, что и без того везде лежит.

Вообще-то, эта комната совсем не лишняя: там когда-нибудь будет жить наша младшая дочь. Та самая, которая с бутербродом. Но пока что наша младшая дочь на вопрос «Что ты хочешь делать?» неизменно отвечает: «С мамой». И на вопрос «Куда ты хочешь пойти?» она тоже так отвечает. То есть её пока нет смысла отселять в отдельную комнату, иначе маме придется там же и сидеть. И тогда я сама превращусь в какую-нибудь Неопознанную Фигню, что очевидно расстроит нашу младшую дочь.

Когда я пытаюсь все это убрать (не дочь, а Неопознанную Фигню), меня ждет масса сюрпризов. Например, среди игрушек лежит израильский флажок. Это я еще могу понять. А почему там же лежит флаг Боливии? Я заглянула в Википедию, чтобы его опознать. Но откуда он появился среди игрушек, в Википедии не написано! Когда явилась домой наша старшая дочь, я попыталась использовать ее вместо Википедии и спросила про флаг. А, небрежно ответила старшая дочь, это я ходила на день рождения к Рахели. Понимаете, да? Она ходила на день рождения к Рахели, поэтому теперь у нас среди игрушек лежит флаг Боливии. Страшно подумать, что будет, когда она пойдет куда-нибудь еще.

Проблема в том, что я не умею абстрагироваться от деталей. От того, допустим, что кукла не живая и ей не больно. Или что меховая панда не переживает, потеряв мехового сына. А жители деревянного домика не так уж и несчастны, хотя у них и улетела крыша. Но они же деревянные, психика другая, откуда нам знать, что они чувствуют вообще? Я старательно подбираю домикам крыши, конструкторам – кусочки, а куклам – семьи. Взять ту же панду. У нее в оригинале был ребенок. Тоже панда. А больше нету. Вот она тут сидит, черно-белая дура с пластмассовыми глазами, смотрит в стену. Она ведь даже не понимает, что с ней случилось! И куда делся тот крошечный кусочек меха, тоже с пластмассовыми глазами, который плотно цеплялся лапками за её искусственную шерсть…

И я хожу, черно-белая дура с пластмассовыми глазами, ищу ей маленькую панду. Нахожу, цепляю обратно, лапки, мех, маленькая панда послушно повисает на большой, большая все так же смотрит в стену, все, все, успокойся уже. Но рядом валяется белка вниз головой, ей же неудобно! Надо перевернуть. И мишку поудобней усадить, мишка сегодня в летнем платье, пол холодный…

Когда мне было года четыре, моей любимой игрушкой была кукла с золотыми волосами и без ног. Звали девушку Евой (привет тебе, «Хижина дяди Тома»), и во всех моих играх она была главной героиней. У меня, конечно, были куклы с ногами. Но Еву было настолько жалко, что я… Вот представьте себе, у вас золотые волосы, нежное лицо и карьера первой красавицы. А теперь представьте, что вы потеряли ногу. Понимаете, да?

Нет, мы пытаемся бороться с этим всем. Объявляем аврал, усаживаем младшую дочь за развивающее занятие (лучшее развивающее занятие – это бабушка, на втором месте кошка, с большим отрывом - поспать и гречневая крупа… черт, кто ей это дал?), объясняем старшей дочери, что так дальше жить нельзя, и начинаем разбирать. Это выбросить, это выбросить, это выб… Мама! Нет!!! Это выбрасывать нельзя! Старую карту Ботсваны, наклеенную вместо плаща на безголового пирата? Господи, почему?

На этот вопроc старшая дочь не отвечает. Зато, отвлекаясь от развивающего занятия, на него отвечает младшая дочь. Она на все вопросы, начинающиеся со слова «зачем?», сообщает:
- Надо.

Главное, если б они хоть что-то использовали по назначению. Хоть по какому-нибудь. Модели, мозаики, картинки, вот это все из дикого количества частей. Так нет. Они берут всю разом Неопознанную Фигню и строят город. Ограждения из кусочков паззла, стоящих на ребре, дома из деталей конструктора «Звездное небо». Площадь из бутербродов, планеты вперемешку, снизу карта Ботсваны, сбоку солнце. Старшая приделывает куклу без ног (но в пышной юбке) в качестве крыши на домик без стены, младшая сооружает башню из бесхозных голов, париков, флажков, шариков, мячиков, фонариков и экзаменов по математике для четвертого класса. На вершину башни она усаживает клоуна с оторванным хвостом, в обнимку с принцессой без плавников. И на мой неосторожный вопрос: «Кто живет в этом городе?», уверенно отвечает:
- Мама.

отсюда: http://neivid.livejournal.com/331411.html#comments

[Мурлыка]

Светлое и хорошее не обещаю, но задело за живое...


ЧУЖАЯ ЗЛАЯ ВОЛЯ

Они были уверены, что я ничего не слышу

ОНИ были в купе вдвоем и говорили об убийстве. Убить должны были меня. Они говорили спокойно, словно речь шла об усыплении чужой больной собаки. Догадывались ли они, что я их слышу? Нет, они были уверены, что я ничего не слышу. Но я слышал все.

Его не интересовали детали убийства, его не интересовало, кто будет это делать, он вынес приговор, и для него мелочи предстоящего не имели значения. Она же знала, что ей придется участвовать в этом, ее била дрожь, и я это чувствовал.

Он в который раз объяснял ей, почему я не должен был существовать. Она соглашалась, но как-то не очень уверенно, словно чего-то недопонимала. Иногда мне казалось, что говорят не обо мне, а о каком-то действительно бесполезном и совсем не нужном в этом мире человеке. Они решили мою судьбу, определив срок моей жизни. Имели ли они на это право? Почему работу Бога они взяли на себя?

Я ничего не мог: не мог убежать, не мог позвать на помощь, не мог объяснить им чудовищность их решения, не мог… не мог… не мог… Они были уверены в своей безнаказанности, и я знал, что это не первое их убийство.

Я знал многое из того, что было и что будет. Я знал, что это мое знание, останься я жив, исчезло бы из моей памяти, исчезло бы незаметно и для них, и для меня. Мой внутриутробный путь остался бы вне памяти этого мира, сброшенный, словно ненужный груз, в прошлое.

Я знал, что мы едем в город — город, где убивают детей.

Разве мы виноваты?

ПОЧЕМУ я еще на что-то надеюсь, даже слыша металл в его голосе? Может быть, потому, что чувствую ее нерешительность? Но я ведь знаю свой срок, так почему, почему я надеюсь? Может, и Бог, послав меня к ним и тоже зная мой срок, на что-то, как и я, надеялся? Ведь сколько людей осталось жить, хотя их тоже хотели умертвить! Ведь и они сами оставили жить мою старшую сестру! Почему? Как они решают, кому жить, а кому умереть? А ведь я уже сейчас знаю, что через несколько лет моя сестра погибнет, и они останутся одни, потому что родить моя мать больше не сможет. Но как, как мне сказать им об этом?

— Да что ты переживаешь? — раздраженно сказал он. — Разве мы виноваты?

— А кто?

— Жизнь такая. Где жить, что есть? Хочешь, чтобы он донашивал чьи-то вещи и рылся в помойках?

Чужая злая воля… Чужая злая воля была сильнее их. Они, сами того не ведая, выполняли ее. Они уже знали, что для ребенка нужны условия и их труд. Чужая воля диктовала им свои условия жизни, а труд — это ведь отнятое удобное безделье. Они, думая о секундах, решали вопросы вечности. Они еще не понимали, что моя жизнь — это их протест злой воле и борьба с ней, а смерть — ее торжество. Они еще не чувствовали, что убийство своего ребенка ценно для чужой злой воли так же, как и убийство своего родителя. Они не догадывались, что труд отнимет не только удобства, труд отнимет и время для плохого, а значит, сделает их лучше.

— Хочешь, чтобы его унижали только потому, что он нищий, — продолжал он, — чтобы он завидовал тем, кто может вдоволь поесть?

— Но ведь должны мы когда-нибудь жить лучше, богаче.

— Нет. Так было всегда: богатые и бедные, сытые и голодные, счастливые и несчастные.

Я это тоже знал. Так было во все времена. Всегда были мудрые и глупые, послушные и непокорные, великие и бесцветные. Природа человека не изменилась. Но почему же тогда древние давали жизнь всем потомкам, и только Судьба решала, какому зерну упасть в землю, а какому – на камень? Неужели они были глупее? Вряд ли… Они знали главное, чувствовали, чего стоит каждая жизнь, чего стоит каждый прорыв ее из клетки в разумное существо, сколько борьбы, чуда, сомнений и надежд сжато в беременности женщины! Сколько побед и поражений развития Жизни!

Лучше бы мы были животными или растениями

ПОЕЗД остановился, и они понесли меня туда, где убивают детей. Мы шли недолго, но я чувствовал, как она дрожит все сильнее и сильнее. Я попытался выбраться из плена, но ничего, конечно, у меня не получилось.

Я уже издали почувствовал и услышал это место. Оказалось, что туда — очередь! Я услышал голоса других детей, которых тоже должны были лишить жизни. Нас было много. Девочек было больше. Я очень хорошо слышал трех девочек и одного мальчика. Мы понимали друг друга.

— Для того, чтобы умереть, — сказала старшая из девочек, — нужно сначала родиться. А если умираешь, еще не родившись, значит, это не смерть? Значит, это что-то другое?

— Но, если мы слышим друг друга, — возразил я ей, — значит, мы живы…

— Нас приносят в жертву, — сказала девочка помладше.

— Кому? В угоду какой религии? Какому Богу? — возразил ей мальчик.

— Ма-ма, ма-ма… — заплакал кто-то из совсем маленьких.

— А у меня была бы длинная коса, — сказала вдруг самая младшая девочка. — И много игрушек… Как у моей сестры.

— Разве рожденное может быть сестрой нерожденному? — спросил мальчик. — Ведь, если нас приговорили к смерти, значит, мы уже мертвы?

Ему никто не ответил.

— Они преступники, — сказала младшая девочка.

— Нет, — не согласился с ней мальчик, — они не преступники. Преступлениям, которые совершают все, люди находят другие названия: ошибка, просчет, необходимость, недоразумение… Привычное не может быть преступлением.

— А это будет больно? — спросила самая младшая девочка.

— Если и будет больно, — ответил ей мальчик, — то это всего лишь мгновение… Одно мгновение.

— А может быть, я сделала что-то плохое? Почему они решили разделить душу с моим телом?

— Убивает тот, кому безразлична своя жизнь, — ответила ей старшая девочка.

— Значит, жить — это плохо? — спросил задумчиво мальчик. — Неинтересно?

— Наверное.

— Но почему, почему так хочется жить? — тихо спросил он.

— Так устроен мир. Все живое борется за жизнь, — ответил ему я.

— Борется? — спросил он. — А с кем?

— А я крещеная, — похвасталась самая маленькая. — Когда маму крестили, я уже была в ней. В церкви так хорошо…

— Лучше бы мы были животными или растениями, — сказала старшая девочка.

— А я и влюбиться уже успела, — снова похвасталась самая маленькая. — В мальчика из соседнего дома. Он такой добрый… Он, хоть и младше меня, но он останется жить.

Все замолчали, кроме самых маленьких, которые плакали, чувствуя нашу общую судьбу.

— В настоящем встречаются люди из прошлого и из будущего, — нарушила молчание старшая девочка. — А мы из какого времени?

— Мы, — ответил я, — минуя настоящее, из будущего идем в прошлое.

Опять наступило молчание.

— Они убивают не только нас, — задумчиво сказал мальчик. — Они убивают и все те поколения, которые последовали бы за нами. Сколько же это жизней…

Самые маленькие стали плакать громче — они чувствовали, что конец уже близок, и страх смерти вошел в их маленькие тельца.

— А они любят нас? — опять задумчиво спросил мальчик. — Будут ли они помнить о нас?

— О плохом разве помнят? — невесело усмехнулась старшая…

— Выходит, мы плохие? — спросил он.

— Наверное, — еще успела ответить она, когда ее уносили от нас.

Ждали чуда

МЫ МОЛЧАЛИ. Мы чувствовали, что происходит там. Но мы и ждали… Мы ждали чуда. Нет, не произошло. Ее мать вернулась без нее. Потом унесли девочку помладше. Она плакала и просила не убивать ее, но ее слышали только мы. Она тоже осталась там. Потом стали уносить самых маленьких. Их матери возвращались быстрее.

Когда мать самой младшей девочки собралась ее уносить, девочка сказала нам:

— А я рада, что не рожусь. Я знаю, что, если бы мне пришлось это сделать, то я родилась бы мертвой… Мама никогда не хотела меня. Мне пришлось бы родиться мертвой. Мы с мальчиком остались вдвоем.

— Интересно, — спокойно спросил он сам себя, — почему, зная неизбежное, я все равно радуюсь, что не я следующий? Почему я радуюсь каждой отсрочке? Может быть, сила Жизни и состоит в том, чтобы, зная, все равно надеяться?.. А чего будет в этом мгновении больше — рождения или смерти?

Следующим был он. Некому ответить на его вопрос.

Последним оказался я. Значит, я был самым счастливым из них? Чужая злая воля… Чужая злая воля устроила здесь пир, она, словно ненасытный зверь, ликовала каждой частицей Жизни, которая попадала в ее пасть. Почему же никто не воспротивился ей? Почему мы сами даем ей силу? Но что, что могу сделать я?

Я собрал все свои силы, силу всех поколений, живущих во мне, и закричал, закричал, закричал… Потом я пошевелился и впервые причинил матери боль.

– Последняя отказалась делать аборт, – взволнованно сказала медсестра врачу, входя в операционную. – Она говорит... Она говорит, что услышала крик ребенка!

– Не может быть... – ответила та, снимая перчатки, – галлюцинации... Она вдруг впервые за целый день улыбнулась. – Как хорошо, одним человеком на Земле будет больше.

Добавлено спустя 25 минут 23 секунды:
Ромашка полевая, Вик, до слез. Вот реально - комок в горле, но так хорошо. Спаси Господи

Добавлено спустя 57 секунд:

20-ЛЕТНЯЯ СХИМОНАХИНЯ

это я про это))

Добавлено спустя 7 минут 17 секунд:

приподнял у Себя на груди край одежды и ласково сказал: «Рубашка твоя на Мне»

аж мороз по коже...
Слава Тебе Господи!

Добавлено спустя 16 часов 54 минуты 2 секунды:

Спасибо, Пресвятая Богородица, какой добрый у Тебя Сын, мороженое-то маленькое, а снегу вон сколько навалило

В Царствии Божием, наверное, всего много, - подумал, отходя от иконы, Валерка. - Интересно, есть ли там мороженое вкуснее крем-брюле? Наверное, есть

Юль, до слез проняло. Я слышала аудио. А сейчас так хорошо было перечитать
Надо и нам стараться быть проще:roll:

[Мурлыка]

Пошел... аки Савл

я щас умру... ой-ох, помогите

Добавлено спустя 4 часа 36 секунд:
Вера сантехника.

Недавно в алтаре нужно было посмотреть котел, отвечающий за отопление. Что с ним было, не знаю, но пригласили разобраться прихожанина, сантехника. А мне нужно было провести его в алтарь и показать «проблемную зону».

Подойдя к двери алтаря, он стал снимать обувь. Не смотря на мои уговоры не делать этого, что в алтарь все заходят так, он меня не послушал и сказал, что в святое место в обуви не зайдет. Потом он долго кланялся престолу и молился. В конце концов, стал разбирать котел, а я вышел.

Зайдя через 10 минут в алтарь, я услышал, что он с кем-то разговаривает. Я прислушался и услышал удивительные слова: «Господи, Родненький, помоги мне. Куда же я без тебя со своим умом, не оставь меня, без тебя мне не справиться».

Это был реальный разговор реального человека с реальным Богом. Он разговаривал с ним, зная, что Он здесь рядом с ним. Это был разговор любящего сына с любящим отцом.

И стало страшно, как быстро мы привыкаем к святости алтаря, что порой поклоны сделать бывает лень. Дай, Господи, нам всем такую «детскую» веру…

Кирпичик в будущее своего ребенка

Один старый мужчина переехал жить к своему сыну, невестке и четырехлетнему внуку. Его руки дрожали, глаза плохо видели, походка была ковыляющей. Семья ела вместе за одним столом, но старые, трясущиеся дедушкины руки и слабое зрение затрудняли этот процесс. Горошины сыпались с ложки на пол, когда он зажимал в руках стакан, молоко проливалось на скатерть.

Сын и невестка стали все больше раздражаться из-за этого. — Мы должны что-то предпринять, — сказал сын. — С меня достаточно того, как он шумно ест, пролитого им молока, и рассыпанной пищи на полу. Муж и жена решили поставить отдельный маленький столик в углу комнаты. Там дедушка стал есть в одиночестве, в то время как остальные члены семьи наслаждались обедом.

После того, как дедушка дважды разбивал тарелки, ему стали подавать еду в деревянной миске. Когда кто-то из семьи мельком взглядывал на дедушку, иногда у него были слезы в глазах, потому что он был совсем один. С тех пор единственными словами, которые он слышал в свой адрес, были колкие замечания, когда он ронял вилку или рассыпал пищу.

Четырехлетний мальчик наблюдал за всем молча. Однажды вечером, перед ужином, отец заметил его играющим с деревянной щепкой на полу. Он ласково спросил малыша: — Чем ты занимаешься? Так же доверчиво мальчик ответил: — Я делаю маленькую миску для тебя и мамы, из которой вы будете кушать, когда я вырасту. Мальчик улыбнулся и продолжил работать. Эти слова так ошеломили родителей, что они потеряли дар речи. Потом слезы заструились на их лицах. И хотя ни одного слова не было произнесено, оба знали, что надо сделать.

В тот вечер муж подошел к дедушке, взял за руку и нежно проводил его обратно к семейному столу. Все оставшиеся дни он ел вместе с семьей. И почему-то ни муж ни жена больше не беспокоились, когда падала вилка, разливалось молоко или пачкалась скатерть.

Дети необыкновенно проницательны. Их глаза всегда замечают, их уши всегда прислушиваются, и их разум всегда тщательно обрабатывает информацию, которую они поглощают. Если они видят нас терпеливыми, поддерживающими атмосферу любви в доме, они будут копировать это поведение всю свою оставшуюся жизнь. Мудрый родитель понимает, что каждый день закладывает кирпичик в будущее своего ребенка. Давайте будем разумными строителями и достойным образцом для подражания.

Помоги мне, Господи, еще раз!

Утром, когда я ухожу на работу, они еще спят. Кто видел спящих детей, тот поймет мои чувства. Это ангелы, а дом, где дети, — это рай: там тепло и хорошо.

У нас с женой три дочки. Каждое утро я благодарю Господа за это счастье. Действительно, Его щедрость не видит границ, он дал мне прекрасную супругу и прекрасных детей, я счастлив в браке, по-моему, это главное. Если ты несчастен в браке, то ни карьера, ни финансовые успехи не заменят тебе главного. Ничто не может заменить то чувство, которое ты переживаешь, когда приходишь с работы и раздается крик «папа пришел!» И бегут к тебе твои девочки, виснут на тебе, целуют тебя.

Да, я счастлив в браке, у меня хорошая семья, но это не моя заслуга, это заслуга Господа и моей жены. Не всегда было так хорошо и причина тому — во мне. Я сам своими руками хотел сломать то, что было дано мне в дар.

С Леной мы познакомились, когда нам было по шестнадцать, встречались два года, потом я ушел в армию. Леночка меня ждала. Два года прошли быстро, когда я пришел из армии, мы с Леной стали жить на съемной квартире отдельно от родителей, отношений не оформляли. Я продолжил служить в одном из спецподразделении МВД и учился заочно в юридическом. Лена по образованию модельер, работала в ателье.

В 1995 началась война на Кавказе, я стал ездить в командировки, шесть месяцев в командировке, шесть месяцев на стакане, вперемежку со сдачей сессий. А Лена все ждала. В 1996 родилась у нас дочь Елизавета. Я продолжал трудиться в прежнем режиме, Лена никогда не упрекала меня ни за неустроенный быт, ни за маленькое жалование. Упреки были, но другие, вполне справедливые: что я не уделяю внимания дочери и ей, что пью после командировок месяцами, а потом опять уезжаю. На это я отвечал, что так я «спускаю пар» и вообще «солдат должен отдыхать».

В 1999 началась вторая кампания на Кавказе, нужно было ехать. Мне поступает предложение от моего товарища поучаствовать в его бизнесе. Обсудив это с Еленой, приходим к решению что нужно оставить службу и соглашаться. Ленка была на седьмом небе от счастья, что мне не нужно больше ездить на войну, что прекратятся мои реабилитационные пьянки, улучшится финансовое положение семьи. Так оно и было поначалу.

За год я заработал на квартиру, купил машину. Но случилось другое. Я не смог вынести испытания деньгами, семья также оставалась брошенной, я либо работал, либо гулял, причем я считал, что если я обеспечиваю семью финансово, то что еще им нужно? Какие могут быть недовольства? Я мог по трое суток не приходить домой, не объясняя причины, на все возражения жены я отвечал: кому не нравится, может уходить. Говорил так, зная, что идти ей некуда. Подлец…

Так прошло еще три года, а Ленка все ждала. Потом я стал задумываться о том, чтобы мне окончательно уйти из семьи. Это не трудно, думал я: мы не расписаны, квартиру я ей оставлю, дочку спонсировать буду, а сам погуляю еще — ведь мне всего-то 30 лет, а семья лишь обременяет.

Так я ушел из семьи. Лена плакала. Ничего, думал я, привыкнет, найдет кого-нибудь себе, успокоится. Прошло пять месяцев после моего ухода, и вот в один летний вечер, возвращаясь с очередной гулянки, я шел в пригороде по обочине дороги в безлюдном месте. Я слышал, как приближается по дороге машина, но не стал поворачиваться, ощутил только очень сильный удар, пронизывающую боль — и все, свет потух, сознание отключилось.

Со мной ничего подобного не было, как, я читал, бывает с людьми, пережившими клиническую смерть. Я не летел по туннелю, не видел божественного света, черти меня не хватали, а было вот что. Трудно объяснить и описать словами то, что в обычной реальности не бывает… Я очутился как бы на стыке двух миров или жизней, я стоял и видел то, что я прожил. Но видел это не как в кино, а как бы сразу целиком всю мою жизнь. Я видел себя ребенком, когда тонул в пруду в деревне — меня спас старший соседский парень; и одновременно видел себя взрослым — как меня раненого выносили с гор; видел все подлости, которые я сделал, — до мельчайших подробностей… Как же мог я столько напакостить?

А еще я чувствовал, нет, не видел, а только чувствовал Его. Что вот Он рядом, и мне не надо ничего объяснять, нет смысла оправдываться, все ясно, как день. Я прочувствовал мозгом, костями, кожей, что мне дали драгоценность, которой нет цены, а я её не сберег, мало того, я её испортил, сломал. Я прочувствовал всю ничтожность моей убогой жизни. И понял: это Он меня тогда вытащил из пруда, это Он меня вытащил с гор, это Он мне дал жену, это Он подарил мне дочь.

Очнулся я в реанимации через пять суток после дорожного происшествия, оказалось, что машина, которая меня сбила, уехала. Место было безлюдное, люди, ехавшие в машине, меня оттащили подальше от дороги и бросили в кустах, где и нашла меня женщина, выгуливавшая утром пса.

Состояние было тяжелое, большая потеря крови, множественные переломы, хорошо, что голова была целая. Лежал я месяца три в больнице. Времени было предостаточно, чтобы осмыслить и сделать соответствующие выводы: настолько живо стояли в памяти картины увиденного.

Крещен я был еще подростком, но на этом вся моя религиозная жизнь и кончалась. А когда потерял крест нательный на учениях, то с этой потерей утратил последнюю связь с православием. В больнице же попросил принести мне Новый завет, читал как впервые, читал и снова перечитывал — настолько потрясали меня простые вроде истины, ведь читал раньше и не видел… Как пелена с глаз упала, будто серую, как дождь, завесу отдернули, и за ней открылся весь мир.

Стали приходить проведывать меня Лена с дочкой. Жена ничего не говорила, просто принесет что-нибудь, посидит и уйдет. А мне и сказать им нечего: я их предал.

Как встал на ноги пошел в храм, он рядом с больницей. Не был в храме, с тех пор как крестился. Встретился с настоятелем отцом Алексеем, долго беседовали, он мне сказал: «А ведь твоя жена с дочкой каждый день здесь бывают, как ты думаешь, что они просят у Господа?»

Я исповедовался в первый раз в своей жизни, упала гора с плеч, через неделю причастился, ходил в храм каждый день, пока не выписали. Еще в больнице принял решение попросить прощение у моей жены, попросить стать моей женой официально и, если согласится, то обвенчаться.

Выписался из больницы, позвонил Елене, попросил о встрече. Когда шел к ним, очень волновался, примет меня или нет, согласится или нет, шел и молился: «Помоги мне, Господи, еще раз».

Разговаривали долго, Лена согласилась, это про таких как она написано: Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. (1Кор.13:4-9)

Мы обвенчались, с того дня прошло семь лет. У нас родилось еще две дочки — Мария и Александра. Я очень люблю свою семью, по воскресеньям мы все вместе дружно идем в храм Петра и Павла, в котором началась моя вторая жизнь, в котором свершилось таинство нашего венчания, в котором крестили моих детей, настоятель которого стал большим другом нашей семьи. Вот как получается: вроде все дано человеку для счастья, а он ищет чего-то на стороне, не видя под носом у себя богатства, женщины не видя, той, что самая лучшая и рядом с ним, веры не видя, той, что есть истина и что близка — прямо в храме под окнами. Так случилось со мной. А Тот, которого я просил помочь мне в последний раз, когда шел к Лене с предложением обвенчаться, помогает нам до сих пор.

Слава тебе, Господи!

Возвращение домой. Рассказ о чуде и попытке его разоблачения

Многие православные люди не считают возможным делиться опытом своего прихода к вере. Тема личных взаимоотношений с Богом очень сложна и сокровенна, чтобы впустить в нее кого-то еще. И я разделяю эту точку зрения. Однако волею случая, история, случившаяся со мной почти двадцать лет назад, попала в Интернет, и вызвала много откликов людей со всего света, порой совсем неоднозначных. Может быть, мой личный опыт чем-то поможет и читателям «Фомы».

Я хорошо помню себя маленькой девочкой. Как-то я проснулась и сказала маме: «Знаешь, мне кажется, что я пришла в этот мир, чтобы совершить что-то очень-очень важное». Мама снисходительно улыбнулась, обняла меня и печально ответила: «Я когда-то тоже так думала, но ты повзрослеешь, и это чувство пройдет». Я почему-то тогда очень расстроилась и даже обиделась.

Я росла в нецерковной семье. В детстве с родителями я много путешествовала, ездила на Валаам, однако Церковь была для меня лишь частью культурного наследия. К моменту окончания школы я ни разу не читала Евангелия и не слышала ни одного разговора о вере. Перестройка открыла перед нами новые экономические возможности, которые дали мне шанс уехать учиться в Америку.

Незадолго до отъезда моя неверующая мама решила меня крестить. Почему вдруг у мамы появилось такое желание — до сих пор не понимаю. Наверное, она очень за меня волновалась, а крещение показалось ей более надежным способом защиты, чем повесить мне на шею какой-нибудь оберег или амулет. Мне, честно говоря, не хотелось, я долго сопротивлялась, но мама настаивала. В итоге я согласилась, при условии, что мне не придется ничего учить и проходить собеседования. Найти такой храм недалеко от дома на удивление оказалось не просто. Так что мамино желание исполнилось почти случайно.

Во время последней перед отъездом прогулки по Арбатским переулкам мы зашли в маленький храм. Мы пришли в него как раз в день престольного праздника в честь Святителя Николая. Там почти не было людей… Представляете, чтобы сейчас в день престольного праздника храм в центре Москвы был пустым?! А в 1993 году это было так. Мама тоже решила креститься. Когда батюшка водил нас вокруг купели, ничего, кроме приступов дикого хохота, во мне это не вызывало. Я смеялась буквально как сумасшедшая. А священник совершенно спокойно на это реагировал: «Ничего, это бес выходит…»

Покрестилась — и забыла. И уехала за океан. Моя тетя перед отъездом подарила мне какой-то старый потрепанный молитвослов. Я из вежливости взяла. Наверное, я бы ни разу его не открыла, если бы не воля случая…

Для успешного погружения в языковую среду мне пришлось жить в семье баптистского пастора. И, как нетрудно предположить, моя новая «семья» с огромным энтузиазмом занялась моим «обращением». Их натиск был столь силен, что я стала интуитивно искать защиты в своей культуре. И единственной материальной частью этой культуры в тот момент оказался молитвослов…

Как-то ночью, спасаясь от тяжести одиночества, я открыла вечерние молитвы — какие же они, оказывается, длинные! Выбрала для себя самую краткую и прочитала — «В руце Твои, Господи Иисусе Христе, Боже мой, предаю дух мой…» Лаконично и быстро — то, что надо. Мне стало легче, и я выучила ее наизусть. Впрочем, дальше этого дело не пошло.

«Отче наш…» я узнала не из молитвослова. Я играла в университетской баскетбольной команде, и перед каждым матчем мы брались за руки, становились в круг и — для поддержания боевого духа и для настроя — читали на английском языке молитву. Как я позже поняла, это была как раз «Отче наш». А тогда я учила ее наизусть, как «Леди Макбет» Шекспира: «The Kingdom come, it will be done on Earth, as it is in Heaven…», и представить не могла, что очень скоро она мне пригодится совсем в других обстоятельствах…

Мы возвращались домой с национального студенческого форума. Это был один из внутренних пересадочных рейсов американских авиалиний. Надвигался мощный грозовой шторм, который так часто случается в «аллее торнадо» между Техасом и Оклахомой. Как нам разрешили взлет — до сих пор не понимаю. За окнами сверкали молнии, самолет качало, это вселяло некоторую тревогу, и все-таки я не придавала этому значения. Долетим, думала. Лететь-то всего час…

И вдруг мы почувствовали резкий толчок. Как я потом узнала, это в самолет попала молния, и отказала система энергообеспечения. Мы начали падать. Но не резко, а плавно. Как будто самолет стало медленно, но неминуемо тянуть к земле. Я очень хорошо помню этот момент. Света в салоне уже нет, но каждую секунду возникают вспышки из иллюминаторов — молнии. И тут мы слышим голос командира экипажа по громкой связи: «Уважаемые пассажиры, наш самолет падает. Экипаж делает все возможное, но наши шансы на спасение невероятно малы. Призываю всех сохранить достоинство и спокойствие в последние минуты. Прошу тех, кто может, помолиться».

Картина того, что произошло дальше, до сих пор стоит у меня перед глазами. Одни люди тут же наклонили голову к коленям и стали молиться. А перемена, которая произошла с другими, была просто невообразимой! «Нет, я не хочу умирать!» Как будто ты оказался в сумасшедшем доме в палате буйнопомешанных. И что же было делать мне?!

Раньше я думала, что выражение «вся жизнь пролетела перед глазами за одну секунду» — это метафора. В тот момент я поняла, что это живая реальность. Когда есть несколько минут, чтобы принять собственную смерть, не нужно даже усилий, чтобы вспомнить все, что было до этого. Все самое главное приходит само. Как будто огневой чертой жизнь разделяется на «до» и «после». «После» — ничего уже не будет. А «до»… Что было «до»? И я вдруг поняла, что тоже ничего: «Мне семнадцать лет. Я закончила школу — и что? У меня в Москве осталось несколько друзей — и что? Сейчас учусь в Америке — и что? Ничего из этого не стоит того, чтобы им сильно дорожить. Жизнь-то, в сущности, была бессмысленной. Ее по большому счету не жалко…». С такой свойственной юности бескомпромиссной честностью я искала причину, ради которой можно просить Бога оставить мне жизнь, и не находила…

И вдруг меня пронзило — мама! Я сбежала от нее в Америку и так ни разу не сказала ей, как я ее люблю! И главное — она не переживет, если со мной это случится.

И тогда я — целиком и полностью захваченная мыслями о маме, сказала: «Господи, пожалуйста, сохрани меня, чтобы я могла сказать маме, что люблю ее. Не ради меня, а ради нее. Я готова умереть, но только, пожалуйста, оставь мне всего лишь одну минуту с мамой до этого». А потом тоже согнулась и начала про себя молиться той единственной молитвой, которую знала — «Отче наш» на английском языке. Когда я произнесла последние слова, я услышала голос: «Ты меня звала? Я пришел».

…Я точно знаю, что я его слышала. Больше никогда такого со мной в жизни не повторялось. Но в тот момент Он мне ответил. А потом произнес еще одну фразу на церковнославянском: «Веруяй в Мя спасен будет».

То, что было дальше, трудно описать словами… Сейчас я знаю, что это называется благодатью. А тогда — в этом падающем самолете, среди сверкающих молний — мной вдруг овладело чувство простой тихой радости и совершенно нерушимого покоя. Я не могла сдержать удивления при виде той паники, которая творилась вокруг. (Потом в Евангелии я нашла слова апостола Петра на горе Фавор — «Господи, хорошо нам здесь быть»). Я повернулась к девушке-соседке, бившейся в истерике, взяла ее за руку и просто сказала ей: «Не бойся, мы не умрем». Не знаю, что было на моем лице в тот момент, но она моментально успокоилась.

…Очнулась я уже на полу в аэропорту. Каким-то образом мы все-таки приземлились. Очевидно, в самолете я потеряла сознание, или память сохранила лишь самое главное, не знаю.

И вот тут бы мне нарисовать красивое окончание истории: произошла перемена ума, я стала другим человеком и осмысленно пришла к вере. Но нет — переосмысления жизни не произошло.

«Надо же, сработало! — подумал семнадцатилетний подросток. — Бог и вправду есть». Встала, отряхнулась и пошла дальше, как те девять прокаженных, так и не обернувшись назад.

Это как раз тот пример, когда Бог буквально касается человека, а тот даже не придает этому значения и проходит мимо… Нас довольно быстро посадили в автобус и увезли — до дома было еще далеко…

В Церковь я пришла позже, совсем в других обстоятельствах. А когда рассказывала о том, что в самолете слышала некий голос, своему будущему духовнику, он с улыбкой ответил: «Что ж, это психосоматика. Мы это вылечим…» Слишком серьезно относиться к таким «откровениям» — опасно. Путь к вере — совсем другой. Он — в исправлении себя. Все остальное возникает попутно. И этот опыт в самолете оказался мне важен совсем не какими-то смутными экзистенциальными ощущениями, а вполне «земными», бытовыми последствиями — в голове появилось много дальнейших вопросов, на которые пришлось искать ответы.

Я вернулась из Америки в Россию. Вышла замуж. Стала довольно успешным юристом. Несколько раз я кому-то в беседе рассказывала про случай в самолете. Люди недоверчиво смотрели на меня и намекали, что лучше бы я ни с кем этим не делилась: мало ли что про меня подумают… Но я — юрист, человек логичный, привыкший все раскладывать по полочкам. Мне с чисто научной точки зрения не давало покоя, что же за голос это был.

Галлюцинации? Самовнушение? Эмоциональный стресс? Да нет же, я же абсолютно уверена, что пережила это на самом деле. Я помню, что чувствовала. Это не оставляет никаких сомнений. Я же не шизофреник! Но в другой части души что-то подтачивало: ну не могу же я допустить мысли о какой бы то ни было мистике! Мне было стыдно терять свою логичность и признаваться себе в том, что после этого падения самолета в жизни появился какой-то отдельный опыт, которого раньше не было.

Я стала изучать сайты, посвященные катастрофам, читала комментарии психологов. И казалось бы, нашла то, что искала! Оказывается, у человека в экстремальной ситуации начинается раздвоение личности. Первая реакция — вот оно! Хотя… Нет, до конца не убеждает. Нужно провести эксперимент. И я пыталась мысленно возвратить себя в эту ситуацию, нагнать воспоминания, чтобы сымитировать стресс. Не получилось. Пыталась заниматься экстремальным спортом, чтобы вызвать в себе ту же психическую реакцию — что-то услышать. Ничего не происходило. И все же постепенно мне удалось убедить себя в том, что в ситуации шока в самолете психика просто по-особенному сработала.

С этим самовнушением я жила несколько лет. И жила бы, наверное, и дальше, но однажды совершенно случайно зашла в храм. Мы с мужем просто гуляли в районе Кропоткинской и заглянули в храм Христа Спасителя. Было Вербное воскресенье 1996 года. Там служил Патриарх Алексий II и — вообразите — в храме было очень свободно, и Патриарх подходил к каждому и окроплял святой водой. Мы не стали исключением. И…

Мне стало страшно… Это гриппом болеют вместе, а с ума-то сходят поодиночке… Я почувствовала что-то очень близкое тому, что чувствовала в самолете — неописуемую радость и покой. Мы с мужем не сговариваясь посмотрели друг на друга. По глазам поняла, что он чувствует то же. Было стыдно спрашивать об этом — мы же нормальные люди. Опять же — логичные. Мы решили побыстрее из храма уйти. И оба поняли, что лучше это не обсуждать.

Прошло еще два года. Однажды воскресным утром мы с мужем завтракали. Работал телевизор. Переключая каналы, я наткнулась на передачу со священником Владимиром Вигилянским. Я не особо вслушивалась в то, что он говорит, делала бутерброд, как вдруг одна фраза с экрана меня как будто пробила насквозь. «Христос говорил, что верующий в Него — спасется», — произнес отец Владимир. Я так и застыла с этим бутербродом в руке… Эту фразу я уже однажды слышала. В том самом самолете.

После этого я всю ночь не могла заснуть. А утром отправилась в храм Св. мученицы Татианы при МГУ, где служил отец Владимир, чтобы навсегда покончить с тем, что столько лет не давало мне покоя. Где и осталась до сих пор…

Тот случай с самолетом уже давно где-то глубоко в прошлом. Он был важен как этап. И теперь не так уж важно, чт? это был за голос и был ли он на самом деле. Важно то, что Бог поймал меня на крючок моей логики. И заставил «докопаться» до того, чтобы прийти в Церковь. Единственное, что долгое время для меня оставалось загадкой, — как мы выжили. Я связывалась с людьми из Америки, у них были только отрывочные сведения. В Интернете ничего не нашла. Но много позже Господь открыл мне ответ и на этот вопрос.

Как-то раз в телефонном разговоре моя родственница из Петербурга вспоминала дела давно минувших дней. Они с моей мамой зашли в Николаевский морской собор, чтобы поставить свечку. Я в тот момент как раз была в Америке, и родственница хотела хоть так утешить маму, у которой в тот день на сердце было особенно неспокойно. Они поставили свечку святителю Николаю — именно в его церкви меня перед отъездом крестили. Свечка вспыхнула — и мгновенно сгорела вся. Мама зарыдала: «Это плохой знак. С дочкой что-то случилось». Мысли о том, что это был просто сквозняк, моей неверующей маме не пришло. Ее увидел священник, подошел, спросил, что случилось. Мама рассказала. И батюшка говорит: «Давайте прямо сейчас отслужим молебен святителю Николаю». Отслужили. Маме значительно полегчало…

Я не удержалась и перебила рассказчицу. Не помнит ли она, какой это был день? — Конечно, помнит…

Помню и я, и никак не могу забыть. В тот самый день в небе Оклахомы падал самолет.

Любовь неверующей дочери и неверующей матери соединила молитва и сотворила чудо.

Недавно, на Троицу, по селу шел крестный ход. Моя маленькая дочка с букетом цветов в руках, глядя в небо, вдруг сказала: «Мама, мне кажется, что я родилась на земле для того, чтобы совершить что-то очень важное…».

Добавлено спустя 43 минуты 43 секунды:
Девочки, а вы не против сказок . Если не по теме, я удалю.

Обманешь ли смерть?

Жил был король. У него было огромное королевство, прекрасный дворец, самые лучшие мудрецы-советники.
И вдруг, к нему пришла Смерть.
- Приготовься, — говорит, — Завтра вечером я тебя заберу.
- Не может быть! — возмутился король, — Я же великий король. У меня самое большое в мире королевство, самый красивый в мире дворец, здоровье прекрасное! Наверное, тут какая-то ошибка.

Посмотрела Смерть в свою книгу и говорит:
- Нет никакой ошибки. Так и написано:«Великий король… самое большое королевство… самый красивый дворец… прекрасное здоровье…» — Так что, все сходится. Завтра в девятнадцать тридцать будь готов… Только одного я не пойму!-пробормотала Смерть, уткнувшись в книгу, — Скажи мне, как же ты…?

Но король уже убежал… Пожала тогда Смерть своими страшными плечами и тоже исчезла…
А король прибежал к мудрым советникам.
- Посоветуйте, — говорит, — Что делать? Как смерть обмануть?
Думали мудрецы, думали и, наконец, придумали.
- Ваше величество, — говорят, — вы совсем забыли про своего коня. А ведь он у вас самый быстрый на свете! Сядьте на него и скачите прочь на предельной скорости. Смерть завтра придет за вами во дворец, а вас и след простыл… Попробуй, догони. Так вы спасете свою жизнь. А потом потихоньку вернетесь, когда Cмерть про вас забудет.
Вот молодцы! — обрадовался великий король, — Здорово придумали.
С этими словами король вскочил на коня и помчался прочь на предельной скорости. Целый день мчался, потом еще целую ночь, без остановки, и опять целый день, до вечера. Да так быстро, что не выдержал конь, рухнул бездыханный. Осмотрелся король, видит, стоит рядом сарайчик серенький.
- Ну, теперь можно отдохнуть, думает. — От Смерти-то я ушел!.
И в сарайчик. А там Смерть сидит.

- Молодец, — говорит, — Все-таки успел! На моих ровно девятнадцать тридцать. Тютелька в тютельку. А я еще вчера сомневалась. В книге-то моей написано, что умереть тебе суждено в этом сарайчике. Вот я и думала:
- А успеешь ли? Ведь такое большое расстояние! Сижу здесь как на иголках: Успеет — не успеет, успеет — не успеет? Но ты успел! А теперь, пошли.
Она взяла короля за руку и они пошли…

Поверь! типа анекдота что ли

Однажды атеист прогуливался вдоль обрыва, поскользнулся и упал вниз. Падая, ему удалось схватиться за ветку маленького дерева, росшего из расщелины в скале. Вися на ветке, раскачиваясь на холодном ветру, он понял всю безнадёжность своего положения: внизу были замшелые валуны, а способа подняться наверх не было. Его руки, держащиеся за ветку, ослабели.
«Ну, — подумал он, — только один Бог может спасти меня сейчас. Я никогда не верил в Бога, но я, должно быть, ошибался. Что я теряю?» Поэтому он позвал: «Боже! Если ты существуешь, спаси меня, и я буду верить в тебя!» Ответа не было.
Он позвал снова: «Пожалуйста, Боже! Я никогда не верил в тебя, но если ты спасёшь меня сейчас, я с сего момента буду верить в тебя».
Вдруг Великий Глас раздался с облаков: «О нет, ты не будешь! Я знаю таких, как ты!»
Человек так удивился, что чуть было не выпустил ветку. «Пожалуйста, Боже! Ты ошибаешься! Я на самом деле думаю так! Я буду верить!» — «О нет, ты не будешь! Все вы так говорите!»
Человек умолял и убеждал.
Наконец Бог сказал: «Ну хорошо. Я спасу тебя… Отпусти ветку». «Отпустить ветку?!, — воскликнул человек. — Не думаешь ли ты, что я сумасшедший?»

Попутчица

- Вот незадача, опять движок барахлит, — встревоженно проговорил водитель, — без остановки не обойтись.

У Натальи сжалось сердце: «Когда же закончится эта неспокойная ночь?» Положив головку на мамины колени, вытянувшись на заднем сиденье среди многочисленных узлов и пакетов, посапывал ее двухлетний малыш.

Наташа чувствовала себя виноватой. Ей хотелось быстрее вырвать детей из каменного саркофага города. Она упросила мужа, не дожидаясь его отпуска, отправить ее с детьми на лето к маме. Муж с большим трудом нашел знакомого водителя.

- Да, придется остановиться, — вздохнул шофер.

- Мамочка, а вдруг на всю ночь, — прошептала восьмилетняя Даша, выглядывая из-за спинки переднего сиденья.

Водитель включил подсветку. На панели управления стала видна икона Николая Чудотворца.

- Молись, дочка. Бог милостив.

«Святый отче Николае, моли Бога о нас!» — не переставала повторять про себя Наталья.

- На помощь рассчитывать не приходится. Ночью теперь останавливаться не больно хотят — опасно.

В свете фар остановившейся машины четко прорисовались очертания старушки с ведром и узелком за плечами.

- Откуда она здесь? Торговать вроде уже поздно.

Было около полуночи, не по-летнему прохладно, шел дождь. Бабушка, подхватив ведро, с готовностью направилась к машине.

- Ой, деточки, Сам Господь вас ко мне послал…

- Машина перегружена, места нет, сесть негде, сзади ребенок спит. Да и неизвестно, тронемся ли с места сами, — оборвал ее водитель, открывая капот. — Может, еще кто-нибудь будет ехать? — немного смягчившись, добавил он.

Бабушка на минутку замерла.

- Да, да, сынок. Может быть, будет, — тихо проговорила она, бросая беглый взгляд на заваленную доверху машину, и побрела по обочине дороги. Вскоре она скрылась из виду.

Наталья не находила покоя. Образ этой одинокой путницы, напомнившей ей мать, заставил забыть собственные волнения. Но сказать водителю, который, оказывая им услугу, и без того был поставлен в трудное положение, язык не поворачивался. Время будто остановилось. Женщина беззвучно шевелила губами.

- Ну теперь порядок, будем надеяться, что к утру дотянем, — бодро проговорил шофер. — Может, ее кто-нибудь и подберет? — добавил он, как бы оправдываясь, и сел за руль.

- А вдруг больше никого не будет? Просто никто не остановится? — нерешительно начала Наталья, уловив нотки сомнения в голосе водителя, — мы ведь остановились поневоле.

- Да вы ведь сами говорили, что ночью все боятся воров и бандитов, и никто не хочет останавливаться. А почему мы не можем быть этими «кто-нибудь?» — защебетала Дарья. — Нам в Воскресной школе Зоя Антоновна рассказывала, что Бог милостив к милостивым. А как мы можем ждать Его помощи, бросая старенькую бабулю на дороге среди ночи?

- Может, ты и права, заступница, — с улыбкой сказал водитель. — А что? Вполне по-русски: сам погибай, а других выручай. А как же малыш? — уже серьезно произнес он, обращаясь к маме.

- А я его на руки возьму. Он крепко спит, — радостно подхватила Наталья, услышав от дочери то, что не решалась сказать сама.

Машина беспрепятственно завелась. Проехав несколько метров, фары снова осветили одинокую путницу.

- Садись, бабуся. А клунки куда же? Придется потесниться, — захлопотал водитель. — Даша, возьми вперед узелок.

Лампочка слабо осветила ведро с грибами и букетик колокольчиков в руках попутчицы. Наталья невольно залюбовалась цветами.

- Вам далеко?

- Да нет, сынок, всего километров двадцать.

- А что ж вы в такую даль за грибами?

- Ой, и не спрашивайте! Затемно встала и на станцию. Пятнадцать километров проехала автобусом до леса, а там грибов… Я все по солнцу дорогу гляжу. А к обеду оно за тучу спряталось, дождик пошел. Сколько ходила?.. Грибов много, уже и класть некуда. Вышла на поле, у тракториста спрашиваю: «Где я? Куда зашла?» А он мне: «Да это километров тридцать будет от вас. Подожди, бабуля, до дороги подкину». Доехала с ним до станции, а автобус уже ушел. Так и иду потихоньку с Божьей помощью.

Попутчица все рассказывала, а Наталья, как второгодник, никак не могла выполнить простые арифметические действия: сколько она прошла по лесу, сколько потом по трассе, и все это умножить на ноги восьмидесятилетней женщины…

- А зовут вас как, бабушка? — полюбопытствовала Даша.

- Вера я, детка. Вот только с верой и осталась. Всех своих схоронила, — с грустью добавила она.

- А вам не тяжело одной? — не унималась девочка.

- Как одной — я с Богом! — с улыбкой ответила бабушка Вера. — Аще бы не Бог, кто бы нам помог! Вот и вас послал… А я заплачу, — спохватилась она, доставая носовой платочек, завязанный узелком, — у меня деньги есть. — Что вы, не нужно денег, — остановил ее водитель и неожиданно для себя добавил: — Помолитесь за нас.

- Ну вот я и дома. А кто добро творит — того Бог благословит, — выбираясь из машины, с улыбкой сказала попутчица и протянула Наталье букетик полевых цветов. — Храни вас Бог! — и осенила всех широким крестным знамением.

Уже дома, глядя на колокольчики, Наталья вспоминала бабушку Веру и не переставала удивляться, спрашивая себя: «Несла бы я букетик полевых цветов, если бы мне предстояло добираться домой дождливой ночью, пешком, зная, что впереди двадцать километров? Умеем ли мы нести свой крест?»

[Мурлыка]

Добро-то добро: строить храм-то. Но к нему тайно примешивается и тщеславие...

Получил я письмо от своего друга и товарища по академии, священника о. Александра Б. из Самарской губернии, о разладе с женой... Уж как он любил ее невестой! Весь наш курс знал о ней, какая она хорошая и прекрасная. И вот они повенчались. Он получает приход в рабочем районе города. Нужно строить храм. Молодой и идейный священник с любовью и энергией принимается за дело. Постройка быстро продвигается вперед. Казалось бы все хорошо. Но вот горе для матушки: ее батюшка запаздывает к обеду. Матушка недовольна этим: то пища остыла, то переварилась и пережарилась. Да и время напрасно пропадает, и другие дела по дому есть... И дети появились... И огорченная хозяйка начинает роптать и жаловаться на такой непорядок и расстройство жизни. А еще важнее то, что она вместо прежней любви начинает уже сердиться на мужа: разлагается семья. Батюшка же оправдывается перед ней:

- Да ведь я не где-нибудь был, а на постройке храма!

Но это ее не успокаивает. Начинается семейный спор, всегда болезненный и вредный. Наконец, матушка однажды заявляет решительно мужу:

- Если ты не изменишь жизни, то я уйду к родителям.

И вот к такому-то моменту мы обменялись с о. Александром письмами. Узнав, что я еду в Оптину, он описал все свое затруднение и попросил меня зайти непременно к о. Анатолию и спросить старческого совета его: как ему быть, Кого предпочесть - храм или жену,

Я и зашел в келию батюшки. Он принимал преимущественно мирских; а монахи шли к другому старцу - о. Нектарию. В келии о. Анатолия было человек десять-пятнадцать посетителей. Среди них обратился с вопросом и я. Батюшка, выслушав с опущенными глазами историю моего товарища, стал сокрушенно качать головой.

- Ах, какая беда, беда-то какая! - Потом не колеблясь, заботливо начал говорить, чтобы батюшка в этом послушался матушки: - Иначе плохо будет, плохо!

И тут же припомнил мне случай из его духовной практики, как развалилась семья из-за подобной же причины. И припоминаю сейчас имя мужа: звали его Георгием.

-Конечно, - сказал о. Анатолий, - и храм строить - великое дело; но и мир семейный хранить - тоже святое Божие повеление. Муж должен, по апостолу Павлу, любить жену, как самого себя; и сравнил апостол жену с церковью (Ефес. 5, 25-33). Вот как высок брак! Нужно сочетать и храм, и семейный мир. Иначе Богу неугодно будет и строение храма. А хитрый враг-диавол под видом добра, хочет причинить зло: нужно разуметь нам козни его. Да, - вот так и отпишите, пусть приходит вовремя к обеду. Всему есть свое время. Так и отпишите!

А потом, немного подумав, добавил:

- А тут добро-то добро: строить храм-то. Но к нему тайно примешивается и тщеславие... Да, примешивается, примешивается: ему хочется поскорее кончить... людям понравиться... Так и отпишите...

Я так и отписал. И дело поправилось.

Притча «Отец»

Поезд остановился прямо в тоннеле. Причем первый вагон уже вышел из тоннеля, а последний еще не вошел. Неожиданная остановка огорчила всех, кроме пассажира из последнего вагона. И не потому, что в его вагоне было светлей, чем в других, а потому, что недалеко от тоннеля жил его отец.

Каждый отпуск проезжал пассажир через этот тоннель, но отца не видел уже много лет, так как остановки здесь поезд не делал. Пассажир высунулся из окошка и окликнул проводника, который разгуливал вдоль поезда:

- Что случилось?

- Да при выходе из тоннеля рельс лопнул.

- А скоро поедем?

- Да не раньше, чем через четыре часа, – сказал проводник и двинулся обратно, на другой конец тоннеля. Прямо напротив последнего вагона находилась телефонная будка. Пассажир сошел с поезда и позвонил отцу. Ему ответили, что отец на работе, и дали номер рабочего телефона. Пассажир позвонил на работу.

- Сынок?! – почему-то сразу узнал его отец.

- Я, батя! На целых четыре часа.

- Какая жалость, – расстроился отец. – У меня до конца работы как раз четыре часа.

- А нельзя отпроситься?

- Нельзя, – ответил отец. – Работа срочная. Ну да я что-нибудь придумаю.

Пассажир повесил трубку.

Проводник как раз возвращался из тоннеля.

- Едем через два часа, – объявил он.

- Как через два?! – ахнул пассажир. – Вы же обещали: через четыре!

- Так ремонтник думал: за четыре отремонтирует, а теперь говорит: за два, – объяснил проводник и двинулся обратно, на другой конец тоннеля.

Пассажир бросился к телефону:

- Отец! Тут, понимаешь, какое дело: не четыре часа у меня, а два!

- Какая досада! – огорчился отец. – Ну да ничего, поднажму маленько – может, за час управлюсь.

Пассажир повесил трубку. Из тоннеля, насвистывая, вышел проводник:

- Такой ремонтник попался хороший! За час, говорит, сделаю!

Пассажир бросился к телефону:

- Отец! Извиняй! Не два часа у меня, а час!

- Вот незадача-то! – приуныл отец. – В полчаса я, конечно, не уложусь.

Пассажир повесил трубку. Из тоннеля как раз возвращался проводник:

- Ну, анекдот! Там работы, оказывается, на полчаса.

- Что ж он голову-то морочит?! – закричал пассажир и бросился к телефону. – Отец! А за десять минут не сделаешь?

- Сделаю, сынок! Костьми лягу, но сделаю!

Пассажир повесил трубку. Из тоннеля, играя прутиком, вышел проводник:

- Ну и трепач этот ремонтник! “Столько работы, столько работы!” А там делов-то на десять минут.

- Вот гад! – прошептал пассажир и набрал номер. – Отец, слышь? Ничего у нас не выйдет. Там гад один обещал стоянку четыре часа, а теперь говорит: десять минут.

- Действительно – гад, – согласился отец. – Ну да не отчаивайся: сейчас кончу!

- Все по вагонам! – донесся из тоннеля голос проводника.

- Прощай, отец! – крикнул пассажир. – Не дали нам с тобой встретиться!

- Погоди, сынок! – шумно дыша, закричал отец. – Я уже освободился! Не вешай трубку!

Но пассажир уже вскочил в вагон.

При выезде из тоннеля он заметил будку путевого обходчика, а в ее окне – старика. Он вытирал кепкой мокрое лицо и радостно кричал в телефонную трубку:

- Освободился я, сынок! Освободился!

Но стук колес заглушал его слова…

вот и что ему мешало приехать специально?..

[irinavaleria]

Победа над смертью
Модераторское: сообщение удалено из-за повтора. Сестры, будем внимательны!

[Мурлыка]

Василий Акимович Никифоров–Волгин

Великий Пост

Редкий великопостный звон разбивает скованное морозом солнечное утро, и оно будто бы рассыпается от колокольных ударов на мелкие снежные крупинки. Под ногами скрипит снег, как новые сапоги, которые я обуваю по праздникам.

Чистый понедельник. Мать послала меня в церковь «к часам» и сказала с тихой строгостью: «Пост да молитва небо отворяют!»

Иду через базар. Он пахнет Великим постом: редька, капуста, огурцы, сушеные грибы, баранки, снетки, постный сахар... Из деревень привезли много веников (в чистый понедельник была баня). Торговцы не ругаются, не зубоскалят, не бегают в казенку за сотками и говорят с покупателями тихо и великатно:

— Грибки монастырские!

— Венички для очищения!

— Огурчики печорские!

— Снеточки причудские!

От мороза голубой дым стоит над базаром. Увидел в руке проходившего мальчишки прутик вербы, и сердце охватила знобкая радость: скоро весна, скоро Пасха и от мороза только ручейки останутся!

В церкви прохладно и голубовато, как в снежном утреннем лесу. Из алтаря вышел священник в черной епитрахили и произнес никогда не слышимые слова:

«Господи, иже Пресвятаго Своего Духа в третий час апостолом Твоим ниспославый, Того, Благий, не отыми от нас, но обнови нас, молящихся»...

Все опустились на колени, и лица молящихся, как у предстоящих перед Господом на картине «Страшный суд». И даже у купца Бабкина, который побоями вогнал жену в гроб и никому не отпускает товар в долг, губы дрожат от молитвы и на выпуклых глазах слезы. Около Распятия стоит чиновник Остряков и тоже крестится, а на масленице похвалялся моему отцу, что он, как образованный, не имеет права верить в Бога. Все молятся, и только церковный староста звенит медяками у свечного ящика.

За окнами снежной пылью осыпались деревья, розовые от солнца.

После долгой службы идешь домой и слушаешь внутри себя шепот: «Обнови нас, молящихся... даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего». А кругом солнце. Оно уже сожгло утренние морозы. Улица звенит от ледяных сосулек, падающих с крыш.

Обед в этот день был необычайный: редька, грибная похлебка, гречневая каша без масла и чай яблочный. Перед тем как сесть за стол, долго крестились перед иконами. Обедал у нас нищий старичок Яков, и он сказывал: «В монастырях, по правилам святых отцов, на Великий пост положено сухоястие, хлеб да вода... А святой Ерм со своими учениками вкушали пищу единожды в день и только вечером»...

Я задумался над словами Якова и перестал есть.

— Ты что не ешь? — спросила мать.

Я нахмурился и ответил басом, исподлобья:

— Хочу быть святым Ермом!

Все улыбнулись, а дедушка Яков погладил меня по голове и сказал:

— Ишь ты, какой восприёмный!

Постная похлебка так хорошо пахла, что я не сдержался и стал есть; дохлебал ее до конца и попросил еще тарелку, да погуще.

Наступил вечер. Сумерки колыхнулись от звона к великому повечерию. Всей семьей мы пошли к чтению канона Андрея Критского. В храме полумрак. На середине стоит аналой в черной ризе, и на нем большая старая книга. Много богомольцев, но их почти не слышно, и все похожи на тихие деревца в вечернем саду. От скудного освещения лики святых стали глубже и строже.

Полумрак вздрогнул от возгласа священника — тоже какого-то далекого, окутанного глубиной. На клиросе запели,— тихо-тихо и до того печально, что защемило в сердце:

«Помощник и покровитель бысть мне во спасение: сей мой Бог, и прославлю Его, Бог Отца моего, и вознесу Его, славно бо прославися»...

К аналою подошел священник, зажег свечу и начал читать Великий канон Андрея Критского: «Откуда начну плакати окаяннаго моего жития деяний; кое ли положу начало, Христе, нынешнему рыданию, но яко благоутробен, даждь ми прегрешений оставление».

После каждого прочитанного стиха хор вторит батюшке:

«Помилуй мя, Боже, помилуй мя»...

Долгая, долгая, монастырски строгая служба. За погасшими окнами ходит темный вечер, осыпанный звездами. Подошла ко мне мать и шепнула на ухо:

— Сядь на скамейку и отдохни малость...

Я сел, и охватила меня от усталости сладкая дрема, но на клиросе запели: «Душе моя, душе моя, возстани, что спиши!»

Я смахнул дрему, встал со скамейки и стал креститься.

Батюшка читает: «Согреших, беззаконновах и отвергох заповедь Твою»...

Эти слова заставляют меня задуматься. Я начинаю думать о своих грехах. На масленице стянул у отца из кармана гривенник и купил себе пряников; недавно запустил комом снега в спину извозчика; приятеля своего Гришку обозвал «рыжим бесом», хотя он совсем не рыжий; тетку Федосью прозвал «грызлой»; утаил от матери «сдачу», когда покупал керосин в лавке, и при встрече с батюшкой не снял шапку.

Я становлюсь на колени и с сокрушением повторяю за хором: «Помилуй мя, Боже, помилуй мя»...

Когда шли из церкви домой, дорогою я сказал отцу, понурив голову:

— Папка! Прости меня, я у тебя стянул гривенник! — Отец ответил: «Бог простит, сынок».

После некоторого молчания обратился я и к матери:

— Мама, и ты прости меня. Я сдачу за керосин на пряниках проел.— И мать тоже ответила: «Бог простит».

Засыпая в постели, я подумал:

— Как хорошо быть безгрешным!

Канун Пасхи

Утро Великой Субботы запахло куличами. Когда мы еще спали, мать хлопотала у печки. В комнате прибрано к Пасхе: на окнах висели снеговые занавески, и на образе «Двунадесятых праздников» с Воскресением Христовым в середине висело длинное, петушками вышитое полотенце. Было часов пять утра, и в комнате стоял необыкновенной нежности янтарный свет, никогда не виданный мною. Почему-то представилось, что таким светом залито Царство Небесное... Из янтарного он постепенно превращался в золотистый, из золотистого в румяный, и наконец, на киотах икон заструились солнечные жилки, похожие на соломинки.

Увидев меня проснувшимся, мать засуетилась.

— Сряжайся скорее! Буди отца. Скоро заблаговестят к Спасову погребению!

Никогда в жизни я не видел еще такого великолепного чуда, как восход солнца!

Я спросил отца, шагая с ним рядом по гулкой и свежей улице:

— Почему люди спят, когда рань так хороша?

Отец ничего не ответил, а только вздохнул. Глядя на это утро, мне захотелось никогда не отрываться от земли, а жить на ней вечно,— сто, двести, триста лет, и чтобы обязательно столько жили и мои родители. А если доведется умереть, чтобы и там, на полях Господних, тоже не разлучаться, а быть рядышком друг с другом, смотреть с синей высоты на нашу маленькую землю, где прошла наша жизнь, и вспоминать ее.

— Тять! На том свете мы все вместе будем?

Не желая, по-видимому, огорчать меня, отец не ответил прямо, а обиняком (причем крепко взял меня за руку):

— Много будешь знать, скоро состаришься! — а про себя прошептал со вздохом: «Расстанная наша жизнь!»

Над гробом Христа совершалась необыкновенная заупокойная служба. Два священника читали поочередно «непорочны», в дивных словах оплакивавшие Господню смерть:

«Иисусе, спасительный Свете, во гробе темном скрылся еси: о несказаннаго и неизреченного терпения!»

«Под землею скрылся еси, яко солнце ныне, и нощию смертною покровен был еси, но возсияй Светлейте Спасе».

Совершали каждение, отпевали почившего Господа и опять читали «непорочны».

«Зашел еси Светотворче, и с Тобою зайде Свет солнца».

«В одежду поругания, украситель всех, облекавши, иже небо утверди и землю украси чудно!»

С клироса вышли певчие. Встали полукругом около Плащаницы и после возгласа священника: «Слава Тебе показавшему нам Свет» запели «великое славословие» — «Слава в вышних Богу»...

Солнце уже совсем распахнулось от утренних одеяний и засияло во всем своем диве. Какая-то всполошная птица ударилась клювом об оконное стекло, и с крыш побежали бусинки от ночного снега.

При пении похоронного, «с завоем»,— «Святый Боже», при зажженных свечах стали обносить Плащаницу вокруг церкви, и в это время перезванивали колокола.

На улице ни ветерка, ни шума, земля мягкая,— скоро она совсем пропитается солнцем...

Когда вошли в церковь, то все пахли свежими яблоками.

Я услышал, как кто-то шепнул другому:

— Семиградский будет читать!

Спившийся псаломщик Валентин Семиградский, обитатель ночлежного дома, славился редким «таланом» потрясать слушателей чтением паремий и апостола. В большие церковные дни он нанимался купцами за три рубля читать в церкви. В длинном, похожем на подрясник, сюртуке Семиградский, с большою книгою в дрожащих руках, подошел к Плащанице. Всегда темное лицо его, с тяжелым мохнатым взглядом, сейчас было вдохновенным и светлым.

Широким, крепким раскатом он провозгласил:

«Пророчества Иезекиилева чтение»...

С волнением, и чуть ли не со страхом, читал он мощным своим голосом о том, как пророк Иезекииль видел большое поле, усеянное костями человеческими, и как он в тоске спрашивал Бога: «Сыне человеч! Оживут ли кости сии?» И очам пророка представилось — как зашевелились мертвые кости, облеклись живою плотью и... встал перед ним «велик собор» восставших из гробов...

С погребения Христа возвращались со свечками. Этим огоньком мать затепляла «на помин» усопших сродников лампаду перед родительским благословением «Казанской Божией Матери». В доме горело уже два огня. Третью лампаду,— самую большую и красивую, из красного стекла,— мы затеплим перед пасхальной заутреней.

— Если не устал,— сказала мать, приготовляя творожную пасху («Ах, поскорее бы разговенье! — подумал я, глядя на сладкий соблазный творог»),— то сходи сегодня и к обедне. Будет редкостная служба! Когда вырастешь, то такую службу поминать будешь!

На столе лежали душистые куличи с розовыми бумажными цветами, красные яйца и разбросанные прутики вербы. Все это освещалось солнцем, и до того стало весело мне, что я запел:

— Завтра Пасха! Пасха Господня!

Священник Ярослав Шипов.

Медаль

По окончании стажировки иеромонах Евгений был направлен в глухое село, да еще и жилье перепало за три километра в полупустой деревне. Изба оказалась старинной, большой и поначалу отцу Евгению необыкновенно понравилась: он любил все старинное и традиционное.

Правда, начало это выпало на теплую осень, зато зимой, когда углы ветхого сруба покрылись изнутри густым инеем, молодой батюшка загрустил: сколько ни топи, изба вмиг выстужалась. Кровать пришлось переставить вплотную к печи, а спать – в шапке-ушанке, завязанной под бородой. Однако невзгоды он претерпевал стойко: ни одной службы не отменил и на требы ходил безотлагательно.

Бывало, заметет за ночь дорогу, а он рано утром – еще и бульдозер не прошел – пробивается через сугробы к храму, торит трехкилометровую тропу. И в этаком геройском подвижничестве молодой иеромонах отслужил долгую зиму, что вызвало у немногочисленных прихожан благодарное чувство. И вот, когда уже началась весна и потеплело так, что изба наконец просохла, отец Евгений впервые в священнической жизни своей столкнулся с грубой-прегрубой клеветой, которая показалась ему столь значительной, что он впал в отчаяние.

Его обвинили в сожительстве с некоей Анимаисой.

- Это кто? – растерянно спросил он у старухи-соседки.

- Как – кто? Баба!

-Уже неплохо для нашего времени, – признал иеромонах, – да хоть кто она есть-то?

- А помнишь, в магазине балакала?

- Пьянехонькая такая?

- Она.

- Ужас! – отец Евгений вспомнил безобразно пьяную тетку, которая донимала всю очередь матерной болтовней.

- Ужас не ужас, а ночевать к тебе в четверг приходила.

- Да откуда ж вы это взяли?

- А – говорят! – победно заключила соседка.

И поведала, что муж у Анимаисы сидел, но в четверг преждевременно воротился. А дома у нее был сварщик с газопровода. Муж зарезал сварщика, хотя и не до смерти: одного забрали в больницу, другого – обратно в тюрьму. Ну, Анимаиса к монаху и подалась.

Батюшка представил поножовщину лихих мужиков, лужу крови, врача со шприцем, милиционеров с наручниками и несчастную Анимаису, которая после всего выпитого и всего случившегося отправляется в ночь за три километра пешком, чтобы обольстить незнакомого человека.

- Бред какой-то, – заключил иеромонах.

- A – говорят! – обиделась старуха-соседка.

Отца Евгения эта напраслина так придавила, что он словно постарел. И до середины лета жил придавленным и постаревшим. На преподобного Сергия поехал в Лавру. Поисповедовался, а потом рассказал о своих скорбях.

Старенький игумен спокойно сказал:

- Медаль.

- Что – медаль? – не понял отец Евгений.

- Считай, что заработал медаль, – пояснил игумен. – На орден эта клеветка не тянет, а на медаль – вполне. Так что иди и благодари Господа.

- Господи! Как здорово-то! – воскликнул отец Евгений.

Вернулся заметно помолодевшим. Отслужил благодарственный молебен и бросился совершать новые подвиги, навстречу грядущим медалям и орденам.

[Katrin]

Мурлыка мне про медаль очень понравилось. Посмеялась здорово! И смысл глубокий. Спасибо!

[irinavaleria]

Просьба

Какое-то липкое и неприятное чувство разъедало душу Ольги. Хотелось заплакать.
Женщина решила, что это — обида, но противостоять ей уже не было сил…
В памяти снова и снова всплывала картина утреннего разговора с Таисией Семеновной.
И зачем она только к ней подошла?! Надо сказать, что отношения у женщин
на приходе складывались непросто. Те, кто принимал активное участие в делах общины,
были не так дружны, как хотелось бы. Ну, попьют вместе чаю, ну, выберутся к лавочке,
стоящей на заднем дворе храма: поболтают о том, о сем… Разве таким было общение у христиан,
живущих во времена апостолов? Конечно, нет! Там была и сплоченность, и соборность.
А сейчас только и знают, что спорят, кому подсвечники чистить.

Ольга печально вздохнула и все-таки справилась с комом в горле.
Дело в том, что она уже давно запланировала поездку в монастырь,
расположенный в другом городе.
И, разумеется, ей очень хотелось потрудиться в обители во славу Божию.
Но тут женщина неожиданно подвернула ногу! До отъезда два дня,
а боль становилась все сильнее и сильнее. Ольга решила попросить молитв у всех своих знакомых.
Вот и к Таисии подошла. Зря. Она и так ни с кем особо не общалась,
делами сестер не интересовалась.
Знай, стоит себе столбиком на любимом месте под иконой Богородицы,
и дела ей нет до ближних… Хорошо еще, что вообще здоровалась!

После того как Ольга, не желая вступать в разговор с неприветливой знакомой, коротко бросила:
«Тая, помолись обо мне, грешной. Нога болит, а мне в монастырь скоро уезжать!»,
Таисия Семеновна неожиданно оторвалась от акафистника и четко проговорила:
«Прости, не смогу. У самой беда». Ольгу словно ушатом ледяной воды окатили.
Как это она не может?! Как вообще христианка может отказать в духовной помощи?!
Чай, не вагоны ее разгружать упрашивают!

Так она и возмущалась внутренне, пока не пришла домой. А дома, как всегда, суета да хлопоты.
Вон внук все за своим компьютером сидит, по хозяйству помощи от него не дождешься.
Все сама, все сама… И Ольга, кряхтя, побрела на кухню мыть посуду.

— Ба, я сам все сделаю, ты отдохни!

«Ну надо же, — подумала женщина, — заметил, значит, что бабка хромает».
Тем временем высокий рыжий мальчишка нехотя оторвался от монитора и закатал рукава:

— Ты бы к врачу сходила, бабуль. Тебе лекарства выпишут!

— Не надо мне ничего. За меня столько людей молится, должно пройти!

Потом женщина немного помолчала и обиженно добавила:

— Одна только Тая отказала! Говорит: «У самой беда, не могу за тебя молиться!»

Парень без особого участия поинтересовался:

— А что у нее случилось?

И тут Ольга запнулась. Не знала она, что случилось… Господи, это что же получается?!
Выходит, у человека беда, а ее волнует только то, что ей в просьбе отказали! И внук.
Он же понял все! Понял и смущенно отвернулся! Чего же требовать от него,
если своим примером она отталкивает подростка от церковной жизни?!
Всю ночь, не сомкнув глаз, она клала земные поклоны и просила Господа помочь Таисии...

А на следующий день, едва увидев знакомую, Ольга бросилась ей навстречу:

— Тая, ты прости меня! Я даже не спросила, что за беда у тебя!

— Все хорошо уже, сестре операцию делали. Слава Богу, все прошло успешно, —
улыбнулась кончиками губ женщина. — Ты меня тоже прости,
мне нужно было поддержать тебя молитвенно… Как твоя нога?

Ольга растерялась. Нога? Все еще не веря в чудо, она прислушивалась к организму,
ожидая ощутить привычную боль. Но та бесследно исчезла.

Источник: http://nataliaklimova.ucoz.ru/index/ras ... rka_3/0-22

Добавлено спустя 1 час 23 минуты 1 секунду:
Золотить купола или жертвовать неимущим?
Автор: Отец Нектарий Саввидис

Отец Паисий Афонский и…святой потир

Недавно афонский иеромонах отец М. поведал мне один случай,
который навел меня на серьезные размышления. А то, что я задумался,
связано, возможно, с непростым временем, которое мы сейчас переживаем.

+ + +

«Однажды, – рассказывал отец М. – у меня возникло непреодолимое желание в память о родителях,
за упокой их душ, пожертвовать в свой монастырь хорошего качества святой потир.
Прежде чем что-то предпринимать, я решил зайти к старцу Паисию,
с которым был связан многолетней духовной дружбой. И действительно,
я поделился с ним своим соображением. Едва выслушав меня, старец задал вопрос:
«А у вас в монастыре есть еще святые потиры?».

«Да, – отвечаю, – есть, причем много и все исключительного качества».

Тогда старец, знавший мою семью, спрашивает меня: «А братья у тебя работают?»


Когда я ответил ему, что иногда у них есть работа, а иногда нет, то старец Паисий решительно заявил:
«Отец, если твои братья отступят от веры, то будут правы! Послушай-ка,
благословенный, дай лучше денег их семьям, а о монастыре не переживай.
Хватит ему и того, что есть».

«Именно так, отче, – продолжал отец Паисий, – произошло в России.
Народ алкал, а они золотили купола. А насколько это было угодно Богу, выяснилось потом.
Он попустил так, что все это пулями обрушилось на их головы» …

Узнав о том, что некий игумен просил пожертвовать одну лампадку на Богородичный праздник,
другую на Вход Господень в Иерусалим, лампадку по одному случаю,
лампадку по другому, думая, что мы таким образом якобы можем угодить Божией Матери,
старец Паисий говорил: «У иных детей нет денег на еду, на лекарства,
иные сидят в тюрьме за наркотики, а мы говорим, что это угодно Божией Матери?..

Откуда они все это взяли, – спросил, завершая наш разговор, старец, –
Бог, отче, нехочет от нас ничего иного, кроме покаяния и спасения».

Добавлено спустя 4 часа 50 минут 27 секунд:
Еще раз о чудесах

Автор: Александр Богатырев

Народ наш чудеса любит.

Фильмы и книги о мироточивых иконах и необыкновенных исцелениях нарасхват.
Чуть ли не в каждой церкви можно найти рекламные листочки с приглашениями
в паломничество к чудотворным иконам и источникам. Выпущены брошюры с рассказами о том,
от каких болезней помогают те или иные святые. Один — большой мастер по части онкологии,
другой — по хирургической, третий — по стоматологии, четвертая —
первостатейный офтальмолог... И так далее... И висят такие листочки,
как список специалистов в районной поликлинике.

Но не только в болезнях обращаются за помощью к святым.
Какому-то мученику приписывают исключительную силу в семейных делах,
кому-то постоянную готовность придти на помощь при жилищных проблемах.

Некоторые святые помогают найти пропавшую вещь, а иной святой может и мужа
пропавшего возвратить прямо к порогу покинутого им дома. Одним словом,
все святые разобраны по различным департаментам. Некоторые священники и публицисты уверяют,
что за сонмом святых, к которым народ обращается в разных случаях, уже и Христа не видно.
И будто подобный подход — есть чистое потребительство, и это уже и не христианство вовсе,
а настоящее язычество.

Я не раз слыхал, как батюшки в проповедях призывают народ не за чудесами гоняться,
а перестать грешить, покаяться, исполнять заповеди и творить добрые дела.

Совершенно справедливый призыв.

Признаться, я и сам не раз посмеивался над чудоманией моих знакомых и
напоминал им эпизод из известной итальянской комедии, в котором старушка
просит святого Януария устроить ей выигрыш в лотерею стиральной машины.

Но вот послушал я одного петербургского священника — ярого чудоборца —
и подумал, что в его пламенных речах, разоблачающих желание чудес, пожалуй,
больше вреда, чем пользы. Из его слов выходило, что он отрицает самое возможность
существования чудес. Он даже мироточение икон назвал «чушью, соблазном и бесовской марой».
Вот тут-то я и задумался...

Одно дело, как интерпретировать участившиеся случаи мироточения, другое дело —
отрицать и уверять, что это происки вражии. Я лично отрицать ни мироточения,
ни чудесных исцелений не могу. Сам являюсь свидетелем и участником многих чудесных происшествий.

У одной моей знакомой, живущей в Сочи, мироточили десятки деревянных и бумажных икон.
Первой начала мироточить икона государя-императора Николая Александровича.

Мироточили иконы настолько обильно, что ей пришлось подставлять под них подносы.
Миро она собирала литровыми банками. Оно было абсолютно невесомым и обладало приятным,
ни на что не похожим запахом. Одну банку она отвезла Краснодарскому митрополиту Иссидору.
Богомольцы приходили к ней толпами. Как-то раз зашел местный батюшка,
поглядел на мокрые от миро стены и сказал: «Да у тебя, мать, и фортепьяно мироточит».
После этого духовного суждения повернулся — и был таков.

А женщина эта удочерила двух девочек. Сейчас еще и мальчика. Сама поет в церковном хоре.
Муж ее много лет ухаживал за парализованным священником.

Мироточение в их доме продолжалось несколько месяцев и закончилось после того,
как эта женщина попала в серьезную автомобильную аварию.
Осталась живой по молитвам удочеренных ею девочек.

Почти все, кто побывал у нее, решили, что мироточение предупреждает о грядущей беде,
и что миро — это слезы святых, оплакивающие тех, кому эта беда грозит...

Но так ли это? Похоже на правду. Но я не дерзну делать выводы. А вот батюшка,
что заподозрил пианино в мироточении, заявил: «Я в бессмысленные чудеса не верю.
В этом нет никакого смысла. Только народ смущается».

Мне кажется, что среди пишущей церковной братии и молодых священников
появилось много рационально мыслящих людей.

Они готовы делать выводы и делают их, рассуждая умно и профессионально.
Зачастую, парадоксально. Читатели это любят. Но большинство верующего народа
имеет очень смутное представление о богословии. Труды острословов-публицистов,
разоблачающих массовое невежество верующих людей, остаются им неведомыми.
Сведения о премудростях церковной жизни новоначальные христиане получают зачастую
от бабушек из числа тех, кто всегда в храме и готов дать
«исчерпывающую» информацию обо всем и о вся. И получается,
что к третьей в его жизни литургии новоначальный православный уже
обретает изрядный набор церковного фольклора, а к пятой литургии и
сам готов хватать за шиворот бедолаг, ставящих свечку левой рукой.

Но при всем при том эти люди верят в Бога. И исповедуются, и причащаются,
и деток наряжают в самые лучшие наряды, отправляясь в церковь.
И вера их укрепляется год от года, хоть и видят, и уразумевают,
происходящее в церкви, как (по слову апостола) «сквозь мутное стекло».

И когда они, жаждущие чудес, слышат от батюшек призыв «не гоняться за чудесами,
а лучше каяться и молиться», то этот призыв к себе не относят. Это для кого-то другого.
Ведь они каются и причащаются. Да не так, как интеллигенты —
раз в месяц, а каждое воскресенье.

При том, что несколько поколений русских людей были оторваны от Церкви
и народных традиций, большинство заполняющих храмы, веруют, как и неведомые им предки,
сердцем. Эта мистико-сердечная вера не очень дружит с рацио
Она людям «конкретным» кажется глупой, корыстной и даже дискредитирующей христанство.

Порой с этим нельзя не согласиться. Все-то они чего-то клянчут: «Подай да подай!»
Нет, чтобы самим взяться за дело и сделать.

Что-то можно сделать, конечно, и самому. А вот мира мирови самому не добиться.
И благостояния Святых Божиих Церквей... Да и здравия приходится просить.
Даже жилья у чиновника бедному человеку не выпросить. А вот у Господа и святых Его можно получить.
Так что нашему брату без просьб не обойтись.

Простому человеку зачастую неловко напрямую беспокоить Господа Бога.
Гораздо легче обратиться к святому. Ведь они же наши земные нужды знают.
На собственном прижизненном опыте все постигли. И к кому еще обращаться,
как ни к Николе-Угоднику, готовому помочь в любой беде...

К кому, как ни к слепенькой Матроне, когда катаракта или глаукома застилает глаза.
Она-то, родимая, знает, каково жить незрячей.

И к Вонифатию бежит жена запойного мужа. А Вонифатий помогает!
(Только уж больно много у него просителей на Руси). И к мученику Антипе при зубной боли...

Я вот сам лет десять назад ничем не мог среди ночи унять зубную боль.
А прочел акафист Антипе, да молитовку тут же сочинил: «Мученик Антипа, исцели от гриппа, От муки зубовной, да страсти греховной».

И что же? Не заметил, как уснул. И на утро никакой боли.

К блаженной Ксении бегут к ее часовенке на Смоленском кладбище по всякой нужде.
Она, потерявшая любимого мужа, знает, как помочь в выборе жениха.
При жизни ей голову негде было приклонить (правда, это было добровольное бездомное житие:
свой дом она отдала вдове Антоновой), а теперь нет лучшей помощницы в квартирном вопросе.
Разве что Спиридон Тримифунский может с ней потягаться.

Я сам получил после пожара невероятный подарок от Ксеньюшки. Молился ей и просил квартиру в центре,
там же, где проживал до пожара. Шансов не было никаких.
Народ из коммуналок при расселении отправляют в новые районы.
Я узнал имена всех членов жилищной комиссии и подал записку с этими именами
на сорокоуст в часовню блаженной Ксении. Когда решался мой вопрос,
все члены комиссии непонятно почему безо всякого обсуждения подписали протокол,
и я стал обладателем девяностометровой отдельной квартиры в центре Петербурга
вместо 44-х метров в коммуналке.

Человек, выдававший мне ордер, был уверен, что у меня какой-то
немыслимый блат в самых верхних эшелонах власти.

Святые слышат нас и помогают, если только наши просьбы нам не во вред.
Особенно везет новоначальным. Я несколько раз убеждался в том, что тем,
кто даже без особой веры, впервые в жизни обращается за помощью к святому,
помощь приходит очень скоро.

С художником Валерием Б. произошла такая история. У него пропала любимая собака.
Долгие поиски остались безрезультатными. Он и в газетах давал объявления,
и по телевизору бегущей строкой пробегал его вопль о помощи,
и бумажками с просьбой помочь отыскать собаку оклеил все столбы и стены своего района.

Наконец, соседская бабуля посоветовала ему пойти в церковь и помолиться Флору и Лавру.
Их обычно изображают с лошадьми. Но бабуля решила,
что коль скоро никаких святых нет на иконах с собаками, а даже наоборот,
хвостатых тварей гонят с церковных дворов и не позволяют держать в домах,
то святые Флор и Лавр будут самыми подходящими помощниками. Где лошади, там и собаки.

Валера послушался от безисходности. Человек он был не церковный.
Но все средства испробованы, что же делать... Только на чудо уповать.

Без особой веры в успех пришел он в Останкинскую церковь.
Стал спрашивать, где икона Флора и Лавра. Свечница объяснила ему,
что такой иконы в их храме нет, да и по всей Москве вряд ли отыщешь.
Сюжет редкий. Разве, что в музее поискать.

В музей Валерий идти не захотел. Тогда свещница посоветовала ему помолиться у иконы всех святых.
Купил Валерий две толстые свечки, поставил у иконы всех святых и стал просить Флора и Лавра помочь ему найти собаку.

Через день-другой звонят ему из какого-то пригорода. Кажется, это был Ногинск,
и предлагают ему выгодный заказ. Он садится в электричку и едет за сто верст
за своим коммерческим счастьем. Как только он оказался на привокзальной площади,
из торговых рядов мохнатой стрелой вылетела собака. С оглушительным визгом
она бросилась на Валерия
, стала высоко прыгать и лизать ему лицо. Несколько торговок подошли к ошеломленному Валерию.
Не было никакой нужды спрашивать «его ли это собака?» Торговки казались еще более пораженными,
чем он. Одна из них сказала, что собака тосковала и выла сутками напролет.
Они не могли ее ничем успокоить. Она не шла ни к кому в дом, сидела на одном месте и смотрела на подъезжающие электрички.

— А мы тут всем торговым коллективом молились Флору и Лавру, чтобы они отыскали ее хозяина.
Вот эти кирпичи, где лавки стоят, это же стены разрушенной церкви Флора и Лавра.
Им и молились.

Когда счастливый Валерий подходил в сопровождении найденного друга к своему дому,
его остановил милиционер.

— Откуда у Вас эта собака? — спросил он подозрительно.

Валерию очень не хотелось вступать ни в какие беседы, тем более с милиционером.
Пришлось все же сказать, что это его собака, что он не украл ее, а она пропала и он долго искал ее.
А теперь ведет домой, чтобы накормить и вымыть поскорее.

— Так ведь она же в Ногинске, — заявил страж порядка.

Валерий не поверил своим ушам.

— А Вы откуда знаете про Ногинск?

— Как откуда, когда я сам ее туда отвез. Она у нас в отделении 2 дня просидела.
Сама извелась и всех нас извела. Ничего не ест и только воет. Ну я и решил отвезти ее к теще на природу...

Так что, не знаю, как и быть русскому человеку без чудес. У нас ведь все — сплошные чудеса.
Еще каких-нибудь 10-15 лет назад казалось, что погибла Россия. Ан, нет — живем.
Крадут миллиардами, а страна все равно крепнет. Ну, не чудо?!

Триста лет татаро-монгольского ига. На европейских картах никакой Руси не было.
Ан, глядь — уже и Казань с Астраханским ханством — часть России.
Поляки в Смутное время в Кремле сидят. Четыре Лжедимитрия!
А через полтора века Польша — глубокая провинция России.
И Вторая Мировая война — Отечественная разве не чудо?!
Победить мощного врага, разгромившего всю Европу.
Да еще и после того, как большевики уничтожили цвет нации...

Нет, не уговорить русского человека перестать крепко верить в чудеса.
Но главное чудо впереди. Это когда все мы, благословясь,
засучим рукава и примемся за дело. А дел у нас на Руси — О-ГО-ГО!!!
.

[Мурлыка]

Шамординская монахиня

Одна из сестёр Шамординской обители за невольный проступок получила от настоятельницы строгий выговор. Сестра попыталась было объяснить причину своей повинности, но разгневанная начальница не хотела ничего слушать и тут же при всех пригрозила поставить её на поклоны. Больно и обидно стало шамординской насельнице. Однако она подавила в себе самолюбие, замолчала и смиренно попросила прощения у настоятельницы.

Придя к себе в келью, сестра вдруг вместо стыда и смущения ощутила в своём сердце неизъяснимую радость. Вечером того же дня она сообщила о всём случившемся преподобному Амвросию Оптинскому, который, выслушав её рассказ, сказал:

— Этот случай промыслителен. Помни его. Господь захотел показать тебе, как сладок плод смирения, чтобы ты, ощутив его, всегда понуждала себя к смирению: сначала к внешнему, а затем и к внутреннему. Когда человек понуждает себя смиряться, Господь утешает его внутренне, и это-то и есть та благодать, которую Бог даёт смиренным. Самооправдание только кажется облегчающим средством, а на самом деле приносит в душу мрак и смущение.

Притча о колодце

Однажды осел упал в колодец и стал громко вопить, призывая на помощь. На его крики прибежал хозяин ослика и развел руками - ведь вытащить ослика из колодца было невозможно.

Тогда хозяин рассудил так: «Осел мой уже стар, и ему недолго осталось, а я все равно хотел купить нового молодого осла. Этот колодец уже совсем высох, и я уже давно хотел его засыпать и вырыть новый. Так почему бы сразу не убить двух зайцев – засыплю ка я старый колодец, да и ослика заодно закопаю».

Недолго думая, он пригласил своих соседей - все дружно взялись за лопаты и стали бросать землю в колодец. Осел сразу же понял, что к чему и начал громко вопить, но люди не обращали внимание на его вопли и молча продолжали бросать землю в колодец.

Однако, очень скоро ослик замолчал. Когда хозяин заглянули в колодец, он увидел следующую картину - каждый кусок земли, который падал на спину ослика, он стряхивал и приминал ногами. Через некоторое время, к всеобщему удивлению, ослик оказался наверху и выпрыгнул из колодца! Так вот…

... Возможно, в вашей жизни было много всяких неприятностей, и в будущем жизнь будет посылать вам все новые и новые. И всякий раз, когда на вас упадет очередной ком, помните, что вы можете стряхнуть его и именно благодаря этому кому, подняться немного выше. Таким образом, вы постепенно сможете выбраться из самого глубокого колодца.

Каждая проблема - это камень, который жизнь кидает в вас, но ступая по этим камням, вы можете перейти бурный поток.

Рассказы из жизни

Девушка ожидала свой рейс в большом аэропорту. Ее рейс был задержан, и ей придется ждать самолет в течение нескольких часов. Она купила книгу, пакет печенья и села в кресло, чтобы провести время. Рядом с ней был пустой стул, где лежал пакет печенья, а на следующем кресле сидел мужчина, который читал журнал.Она взяла печенье, мужчина взял тоже! Ее это взбесило, но она ничего не сказала и продолжала читать. И каждый раз, когда она брала печенье, мужчина продолжал тоже брать. Она пришла в бешенство, но не хотела устраивать скандал в переполненном аэропорту.
Когда осталось только одно печенье, она подумала: "Интересно посмотреть, что сделает этот невежа?".
Как - будто прочитав ее мысли, мужчина взял печенье, сломал его пополам и протянул ей, не поднимая глаз . Это было пределом, она встала, собрала свои вещи и ушла. Позже, когда она села в самолет, полезла в сумочку, чтобы достать свои очки и вытащила пачку печенья... Она вдруг вспомнила, что она положила свою пачку печенья в сумочку. И человек, которого она считала невеждой, делился с ней печеньем, не проявляя ни капли гнева, просто из доброты. Ей было так стыдно и не было возможности исправить свою вину.
Прежде чем гневаться...
Задумайтесь..
Может БЫТЬ НЕ ПРАВЫ ИМЕННО ВЫ...

Однажды поздним вечером в одном из домов вспыхнул пожар. Вся семья — отец, мать и дети — потрясенные происходящим, выбежали на улицу и смотрели на разгорающийся огонь. И вдруг все поняли, что среди них нет самого младшего члена семьи — пятилетнего сынишки. Скорее всего, он, испугавшись пламени и дыма, вместо того, чтобы спуститься вниз, взобрался по лестнице на самый верх. Нельзя было уже и мечтать найти его. Неожиданно открылось окно, и в нем появилось искаженное страхом лицо ребенка. Отец в отчаянии закричал: «Прыгай!» Малыш, видя перед собой только клубы дыма и языки пламени, крикнул:
— Папа, я тебя не вижу!
— Зато я тебя вижу, не бойся, прыгай сейчас же!
Мальчик, набравшись мужества, прыгнул — и оказался прямо в объятиях отца.
Именно такой веры ждет от нас Бог.

[Katrin]

Просто небольшой расказ на религиозную тему. Такой светлый. И чистый
Меня умилил.
.
ПЛАЧУЩИЙ АНГЕЛ.

На Новый год к бабушке Акулине в маленькую деревню приехала внучка Маша. Через три дня родители уехали в город, а Машу на неделю оставили. Маше очень нравилось, когда бабушка называла её по–взрослому: мать моя. «Ну, мать моя, подымайся». -- «Так рано?!» -- «Как рано? Куры уже два яичка тебе снесли, а Васька усатый мыша поймал». -- «Тоже мне?» -- хитро прищурилась Маша. «Вставай, вставай, соня, а то я в церковь опоздаю». -- «А я? Ты что же, меня не возьмёшь?» -- «Да ведь, мать моя, родители твои строго-настрого мне перед отъездом наказали ни про Бога, ни про церковь тебе не рассказывать». -- «А почему?» -- «Потому, мол, что Бога нет, а в церковь только неграмотные старушки ходят». -- «А на самом деле Бог есть?» -- «Конечно, есть, -- перекрестилась бабушка, -- вот Он», -- и показала на икону в углу.

Маша в длинной белой рубахе прошла через всю избу к иконе, влезла на стул и долго глядела на кроткую красивую женщину с ребёнком на руках. «Вот этот маленький мальчик -- Бог? -- удивилась она. -- А это Его Мама?» -- «Да. Младенца зовут Иисус Христос, а Богородицу -- как и тебя, -- Мария». -- «Правда?!» -- ахнула Маша. Маленький тёплый огонёк от лампады вздрогнул, и в его неверном свете Маше показалось, что Богородица чуть заметно улыбнулась. Она удивлённо оглянулась на бабушку: видела ли она, но бабушка старательно отрезала от каравая душистые ломти чёрного хлеба. «Ну, ты пока ешь, а я в церковь схожу. Праздник сегодня большой -- Рождество Христово». -- «А где Он родился, в Москве?» -- «Нет, в далёкой жаркой стране Палестине, в простой пещере, где коровы да козы жили». -- «Если ты меня не возьмёшь, -- серьёзно сказала Маша, -- я вот так, босая, в одной рубахе, выйду на двор и закоченею на холоде». -- «Что ты, что ты, мать моя! -- испугалась бабушка. -- Ладно уж, пойдём!»

Ах, какой чистый, искристый снег засыпает на Рождество всю Россию! Идут Машенька с бабушкой по белому хрустящему ковру в церковь, а за ними толстый Васька торопится, будто его звали. На краю села, на белом пригорке, ждала их маленькая разрушенная церковь. Ни крестов, ни куполов, ни самой крыши на ней не было. Одни стены. Снег тихо кружился внутри церкви и падал на седую голову старенького священника. Он стоял по колени в снегу, а в руках держал праздничную икону. Мягкий тёплый свет шёл от неё. Ни одна снежинка не упала на счастливую Богородицу, лежавшую в пещере рядом со спелёнутым Младенцем. «Как хорошо, что маленький Христос не в России родился, -- думала озябшая Маша. -- Он бы у нас замёрз. И в пещерах наших волки живут».

После молитвы батюшка сказал: «Братья и сёстры! Семьдесят лет назад пришёл в Россию антихрист и внушил неразумным детям её сатанинские помыслы, и стали они уничтожать друг друга, веру христианскую и святые церкви. Вот и наша церковь сколько лет калекой простояла, и не позволяли нам помочь ей и молиться здесь». Горячая капля упала сверху на Машину щёку. Она удивлённо подняла глаза и увидела, что бабушка Акулина, низко опустив голову, горько плачет. «Бабушка, ты чего?» -- прошептала Маша…
«Но вот вчера, -- продолжал священник, -- перед Светлым Рождеством Христовым отдали нам церковь и позволили отремонтировать её. Только вот денег не дали», -- смущённо закончил батюшка. «Ничего, отец Александр, не печалься, -- бодро сказал дед Степан. -- Бог нас не оставит, да и мы святому делу поможем». Он сунул два пальца за рваную подкладку старой, как он сам, шапки и вынул десять рублей. Видать, от старухи спрятал для каких-то своих дел. «А ну, православные, поможем, кто чем может», -- и бросил в шапку свою заветную десятку.

Потянулись к шапке руки с рублями немногих стариков, что пришли в церковь, а бабушка Акулина торопливо развязала свой белый платочек, достала аккуратно сложенные деньги и сунула Маше в руку: «Пойди, положи в шапку». -- «Не… Я боюсь. Ты сама положи». -- «Мне нельзя», -- горестно сказала бабушка и подтолкнула Машу к деду Степану. «Тебе кто же, красавица, столько денег дал?» -- удивился дед. «Бабушка Акулина», -- испугалась Маша. «Ой, Акулина, никак всю свою пенсию отдала? -- ахнула тётка Варя. -- На что теперь жить-то будешь?» -- «Да козу продам или кур», -- смутилась бабушка. «Спаси тебя Бог, Акулина, -- тихо сказал священник. -- А как внучку-то звать?» -- «Мария». -- «Ты в первый раз в церкви, Машенька?» -- обратился батюшка. «Да», -- пролепетала Маша. «Ну вот, не только Христос сегодня родился, но ещё одна христианская душа». Потом наклонился и сказал тихонечко на ушко: «Ты сегодня попроси у Господа что хочешь, и Он обязательно это исполнит». -- «Правда?!» -- удивилась Маша.

Когда шли домой, Маша не выдержала, спросила: «Бабушка, а почему тебе нельзя деньги в шапку класть?» Бабушка остановилась, оглянулась на церковь и сказала: «А потому, что церковь эту муж мой с товарищами своими разорил». -- «Дедушка Ваня?!» -- испугалась Маша. «Да. Приехал в 20-м году из города какой-то начальник с наганом, собрал их, дураков молодых, сказал, что Бога нет, и приказал. А они и рады стараться. С хохотом Крест наземь -- своротили и крышу раскидали». Маша, не веря, стояла с открытым ртом. «А потом?» -- «А потом, через много лет, прибежал мой Ваня как-то вечером с поля белый как снег, дрожит весь. «Что такое?» -- спрашиваю.

А он, будто безумный, на меня глядит и шепчет: «Иду я сейчас мимо церкви, смотрю, возле неё парнишка в длинной белой рубахе стоит. Волосы -- будто золотые, лицо какое-то невиданное, и плачет. «Тебя кто обидел?» -- говорю. А он мне: «Ты, Иван!» -- «Как это?» -- спрашиваю. «Ведь это ты -- СЛОМАЛ мою церковь!» -- отвечает. «Да ты кто?» -- «Я, -- говорит, -- Ангел её». И исчез. Это что же, Акулина, значит, Бог есть?» И с той ночи Иван мой спать -- перестал, а потом -- заболел и умер. А перед смертью так плакал, бедный…»

До самого вечера Маша сидела у окна, думала и рассеянно гладила разомлевшего от счастья Ваську. Бабушка подходила к окну, смотрела на небо и что-то тихо шептала и кивала головой. «Может, она там своего Ваню разглядела?» -- подумала Маша и спросила: «А ты дедушку простила?» -- «Я-то простила, а вот Господь простил ли? Не наказал ли его на небе какой страшной карой?»

Вечером бабушка из таинственного тёмного подпола принесла большую миску квашеной капусты с красными капельками клюквы и тугих мочёных яблок, а из печи вытащила крепенький, поджаристый пирог с грибами. «Ну, внученька, со Светлым Рождеством Христовым тебя! -- улыбнулась бабушка. -- А вот от меня подарочек», -- и подала маленький свёрточек. Маша осторожно развернула пожелтевшую газету и ахнула. Кроткая Богородица с Младенцем на руках застенчиво улыбалась ей с иконы. «Бабушка, -- не сводя глаз с Христа, тихо спросила Маша, -- я уже могу попросить у Него?» -- «Проси, проси. Бог никогда детям -- не отказывает».

«Дорогой Господи! -- с верой сказала Маша. -- Пожалуйста, не ругай на небе моего дедушку. Прости его. А я Тебя буду любить сильно-сильно. Всю жизнь. Твоя Мария».

[Гацания]

Вероника Горпенюк. По благословению или по любви? http://www.pravoslavie.ru/smi/42058.htm
ИСТОРИЯ ЛЮБВИ
Рассказ Киры Поздняевой http://www.foma.ru/article/index.php?news=2282

[Katrin]

Блондинка на джипе

Отец Виталий отчаянно сигналил вот уже минут десять. Ему нужно было срочно уезжать на собрание благочиния, а какой-то громадный черный джипище надежно "запер" его "шкоду" на парковочке около дома. "Ну что за люди?! – мысленно возмущался отец Виталий – Придут, машину бросят, где попало, о людях совсем не думают! Ну что за бестолочи?!"

В мыслях он рисовал себе сугубо мужской разговор с владельцем джипа, которого представлял себе как такого же огромного обритого дядьку в черной кожаной куртке. "Ну, выйдет сейчас! Ну, я ему скажу!" – кипел отец Виталий, безнадежно оглядывая двери подъездов – ни в одном из них не было ни намека на хоть какие-то признаки жизни.

Тут наконец-то одна дверь звякнула пружиной и начала открываться. Отец Виталий вышел из машины, намереваясь высказать недоумку все, что о нем думает. Дверь открылась и на крыльцо вышла … блондинка. Типичная представительница легкомысленных дурочек в обтягивающих стройненькие ножки черных джинсиках, в красной укороченной курточке с меховым воротником и меховыми же манжетами, деловито цокающая сапожками на шпильке.



- Ну чё ты орешь, мужик? – с интонацией Верки Сердючки спросила она, покручивая на пальчике увесистый брелок. Накрашенные и явно нарощенные ресничищи взметнулись вверх как два павлиньих хвоста над какими-то неестественно зелеными кошачье-хищными глазками. Шиньон в виде длинного конского хвоста дерзко качнулся от плеча до плеча.

- Ну ты чё, подождать не можешь? Видишь, люди заняты!

- Знаете ли, я тоже занят и тороплюсь по очень важным делам! – изо всех сил стараясь сдерживать эмоции, ответил отец Виталий блондинке, прошествовавшей мимо него весьма интересной походкой. Блондинка открыла машину ("Интересно, как она только управляется с такой громадиной?" – подумал отец Виталий) и стала рыться в салоне, выставив к собеседнику обтянутый джинсами тыл.

- Торопится он… – продолжила монолог девушка. – Чё те делать, мужик? – тут она, наконец, повернулась к отцу Виталию лицом. Несколько мгновений она смотрела на него, приоткрыв пухлые губки и хлопая своими гигантскими ресницами.

– О, – наконец, сказала она – Поп, что ли? Ну все, день насмарку! – как-то достаточно равнодушно, больше для отца Виталия, чем для себя, сказала она и взобралась в свой автомобиль, на фоне которого смотрелась еще более хрупкой. Ручка с длинными малиновыми коготками захлопнула тяжелую дверь, через пару секунд заурчал мотор. Стекло водительской двери опустилось вниз, и девушка весело крикнула:

- Поп, ты бы отошел бы, что ли, а то ведь перееду и не замечу!

Отец Виталий, кипя духом, сел в свою машину. Джип тяжело развернулся и медленно, но уверенно покатил к дороге. Отцу Виталию надо было ехать в ту же сторону. Но чтобы не плестись униженно за обидчицей, он дал небольшой крюк и выехал на дорогу с другой стороны.

Отец Виталий за четыре года своего служения повидал уже много всяких-разных людей, верующих и не верующих, культурных и невоспитанных, интеллигентных и хамов. Но, пожалуй, никто из них не вводил его в состояние такой внутренней беспомощности и такого неудовлетворенного кипения, как эта блондинка. Не то что весь день – вся неделя пошла наперекосяк. Чем бы батюшка не занимался, у него из головы не выходила эта меховая блондинка на шпильках. Ей танково-спокойное хамство напрочь выбило его из того благодушно-благочестивого состояния, в котором он пребывал уже достаточно долгое время. И, если сказать откровенно, отец Виталий уже давно думал, что никто и ничто не выведет его из этого блаженного пребывания во вседовольстве. А тут – на тебе. Унизила какая-то крашеная пустышка, да так, что батюшка никак не мог найти себе место.

Был бы мужик – было бы проще. В конце-концов, с мужиком можно и парой тумаков обменяться, а потом, выяснив суть да дело, похлопать друг друга по плечу и на этом конфликт был бы исчерпан. А тут – девчонка. По-мужски с ней никак не разобраться, а у той, получается, все руки развязаны. И не ответишь, как хотелось бы – сразу крик пойдет, что поп, а беззащитных девушек оскорбляет.

Матушка заметила нелады с душевным спокойствием мужа. Батюшка от всей души нажаловался ей на блондинку.

- Да ладно тебе на таких-то внимание обращать, – ответила матушка. – Неверующая, что с неё взять? Ни ума, ни совести.

- Это точно, – согласился отец Виталий. – Была бы умная, так себя бы не вела.

Отец Виталий начал было успокаиваться, как жизнь преподнесла ему еще один сюрприз. Как нарочно, он стал теперь постоянно сталкиваться с блондинкой во дворе. Та как будто специально поджидала его. И как нарочно старалась досадить батюшке. Если они встречались в дверях подъезда, то блондинка первая делала шаг навстречу, и отцу Виталию приходилось сторониться, чтобы пропустить её, да еще и дверь придерживать, пока эта красавица не продефилирует мимо, поводя высоким бюстом и цокая своими вечными шпильками. Если отец Виталий ставил под окном машину, то непременно тут же, словно ниоткуда, появлялся большой черный джип и так притирался к его "шкоде", что батюшке приходилось проявлять чудеса маневрирования, чтобы не задеть дорогого "соседа" и не попасть на деньги за царапины на бампере. Жизнь отца Виталия превратилась в одну сплошную мысленную войну с блондинкой.

Даже тематика его проповедей изменилась. Если раньше батюшка больше говорил о терпении и смирении, то теперь на проповедях он клеймил позором бесстыдных женщин, покрывающих лицо слоями штукатурки и носящих искусственные волосы, чтобы уловлять в свои сети богатых мужчин и обеспечивать себе безбедную жизнь своим бесстыдным поведением. Он и сам понимал, что так просто изливает свою бессильную злобу на блондинку. Но ничего не мог с собой поделать. Даже поехав на исповедь к духовнику, он пожаловался на такие смутительные обстоятельства жизни, чего прежде никогда не делал.
- А что бы ты сказал, если бы к тебе на исповедь пришел бы твой прихожанин и пожаловался на такую ситуацию? – спросил духовник. Отец Виталий вздохнул. Что бы он сказал? Понятно, что – терпи, смиряйся, молись… Впервые в жизни он понял, как порой нелегко, да что там – откровенно тяжело исполнять заповеди и не то что любить – хотя бы не ненавидеть ближнего.

- Я бы сказал, что надо терпеть, – ответил отец Виталий. Духовник развел руками.

- Я такой же священник, как и ты. Заповеди у нас у всех одни и те же. Что я могу тебе сказать? Ты сам все знаешь.

"Знать-то знаю, – думал отец Виталий по дороге домой. – Да что мне делать с этим знанием? Как исповедовать, так совесть мучает. Людей учу, а сам врага своего простить не могу. И ненавижу его. В отпуск, что ли, попроситься? Уехать на недельку в деревню к отцу Сергию. Отвлечься. Рыбку половить, помолиться в тишине…"

Но уехать в деревню ему не пришлось. Отец Сергий, его однокашник по семинарии, позвонил буквально на следующий день и сообщил, что приедет с матушкой на пару деньков повидаться. Отец Виталий был несказанно рад. Он взбодрился и даже почувствовал какое-то превосходство над блондинкой, по-прежнему занимавшей его ум, и по-прежнему отравлявшей ему жизнь. В первый же вечер матушки оставили мужей одних на кухне, чтобы те могли расслабиться и поговорить "о своем, о мужском", а сами уединились в комнате, где принялись обсуждать свои сугубо женские заботы.

"За рюмочкой чайку" беседа текла сама собою, дошло дело и до жалоб отца Виталия на блондинку, будь она неладна.

- С женщинами не связывайся! – нравоучительно сказал отец Сергий. – Она тебя потом со свету сживет. Ты ей слово – она тебе двадцать пять. И каждое из этих двадцати пяти будет пропитано таким ядом, что мухи на лету будут дохнуть.

- Да вот, стараюсь не обращать внимания, а не получается, – сетовал отец Виталий.

- Забудь ты про неё! Еще мозги свои на неё тратить. Таких, знаешь, сколько на белом свете? Из-за каждой переживать – себя не хватит. Забудь и расслабься! Ты мне лучше расскажи, как там отец диакон перед владыкой опарафинился. А то слухи какие-то ходят, я толком ничего и не знаю.

И отец Виталий стал рассказывать другу смешной до неприличия случай, произошедший на архиерейской службе пару недель назад, из-за которого теперь бедный отец диакон боится даже в храм заходить.

Утром отец Виталий проснулся бодрым и отдохнувшим. Все было прекрасно и сама жизнь была прекрасной. Горизонт был светел и чист и никакие блондинки не портили его своим присутствием. Отец Сергий потащил его вместе с матушками погулять в городской парк, а потом был замечательный обед и опять милые, ни к чему не обязывающие разговоры. Ближе к вечеру гости собрались в обратный путь. Отец Виталий с матушкой и двухлетним сынком Феденькой вышли их проводить.

- Отца Георгия давно видел? – спросил отец Виталий.

- Давно, месяца три, наверное. Как на Пасху повидались, так и все. Звонил он тут как-то, приглашал.

- Поедешь? – спросил отец Виталий.

- Да вот на всенощную, наверное, поеду, – ответил отец Сергий. И собеседники разом замолчали, потому что в разговор вклинился странный, угрожающий рев, которого здесь никак не должно было быть. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, словно надеялись, что тот, второй, объяснит, в чем дело. За их спинами медленно проехал большой черный джип, но звук этот исходил не от него. И тут в тихий двор ворвалась смерть. Она неслась на людей в образе огромного многотонного грузовика, невесть откуда взявшегося здесь, в тихом провинциальном дворе. Священники молча смотрели на стремительно приближающийся КАМАЗ. Отлетела в сторону урна, выдранная из земли скамейка разлетелась в щепки. "Зацепит или нет?" – успел подумать отец Виталий, мысленно прикидывая возможную траекторию движения машины.

И тут что-то светленькое мелькнуло на дорожке. Феденька выбежал на асфальт за укатившимся мячиком. Ни отец Сергий, ни отец Виталий, ни обе матушки не успели даже понять и сообразить, что надо сделать, чтобы спасти ребенка, да, наверное, и не успели бы ничего сделать. Их опередил тот самый джип, который секунду назад проехал мимо. Они увидели, что машина, взревев мотором, резко рванула вперед прямо в лоб КАМАЗу.

Оглушительный грохот, страшный, рвущий нервы скрежет металла, звук лопающихся стекол – все это свершилось мгновенно. Обломки попадали на землю. Асфальт был покрыт слоем осколков от фар. Куски бампера, решетки, еще чего-то усеяли все вокруг. А затем наступила звенящая тишина, которую не смогла нарушить даже стая голубей, испуганно вспорхнувшая с крыши и тут же усевшаяся на другую крышу. И посреди всего этого хаоса стоял Феденька и ковырял пальцем в носу. С недоумением смотрел он на груду металла, в которую превратился джип, а потом оглянулся на родителей, словно спрашивая, что же такое тут произошло?

Первой очнулась матушка отца Сергия. Она бросилась к мальчику и на руках вынесла его из кучи осколков. Матушка отца Виталия лежала в обмороке. К машинам бежали картежники – выручать людей. КАМАЗ открыли сразу и вытащили на асфальт мертвое тело водителя. Судя по следам крови на лобовом стекле, он погиб от удара головой об него. А двери джипа, смятые и вдавленные, открыть не удавалось. За темными стеклами не было возможно ничего разглядеть. Джип "ушел" в грузовик по самое лобовое стекло. Кто-то из местных автомобилистов поливал джип из огнетушителя – на всякий случай.

Спасатели и две "скорых" подъехали через 20 минут. Джип пришлось резать, чтобы извлечь из него водителя. Подъехали гаишники, стали опрашивать свидетелей. Мало кто чего мог сказать, все сходились в одном – во двор влетел неуправляемый КАМАЗ и врезался в джип.

- Да, ему тут и деваться-то некуда, – согласился один из гаишников, оглядев двор.

- Не так все было, – вдруг раздался голос старика Михалыча. Он подошел к гаишникам, дымя своей вечной цигаркой. – Я все видел, я вон тама сидел, – показал он рукой на свою голубятню.

- Что Вы видели? – спросил гаишник, покосившись на смрадный окурок.

- Да джип-то энтот, он ехал просто так, когда КАМАЗ-то выскочил. Он, может, и свернул бы куда, а вон сюда, хотя бы, – дед Михалыч кивнул на проулочек – Ведь когда КАМАЗ-то выехал, джип-то вот здесь как раз и был. Да тут вон какое дело-то… Ребятенок ихний на дорогу выскочил. И джип-то, он вперед-то и рванул, чтобы, значит, ребятенка-то спасти. А иначе – как его остановишь-то, махину такую?

- То есть, водитель джипа пошел на лобовое столкновение, чтобы спасти ребенка? – чуть помолчав, спросил гаишник.

- Так и есть, – кивнул дед. – С чего бы ему иначе голову-то свою подставлять? Время у него было, мог он отъехать, да вот, дите пожалел. А себя, значицца, парень подставил.

Люди молчали. Дед Михей открыл всем такую простую и страшную правду о том, кого сейчас болгарками вырезали из смятого автомобиля.

- Открывай, открывай! – раздались команды со стороны спасателей. – Держи, держи! Толя, прими сюда! Руку, руку осторожней!

Из прорезанной дыры в боку джипа трое мужчин вытаскивали тело водителя. Отец Виталий подбежал к спасателям:

- Как он?

- Не он – она! – ответил спасатель. Отец Виталий никак не мог увидеть лица водительницы – на носилках все было красным и имело вид чего угодно, только не человеческого тела. "Кто же это сделал такое? – лихорадочно думал отец Виталий. – Она же Федьку моего спасла… Надо хоть имя узнать, за кого молиться…" Вдруг под ноги ему упало что-то странное. Он посмотрел вниз. На асфальте лежал хорошо знакомый ему блондинистый конский хвост. Только теперь он не сверкал на солнце своим синтетическим блеском, а валялся грязный, в кровавых пятнах, похожий на мертвое лохматое животное.

Оставив на попечение тещи спящую после инъекции успокоительного матушку и так ничего и не понявшего Федю, отец Виталий вечером поехал в больницу.

- К вам сегодня привозили девушку после ДТП? – спросил он у медсестры.

- Карпова, что ли?

- Да я и не знаю, – ответил отец Виталий. Медсестра подозрительно посмотрела на него:

- А Вы ей кто?

Отец Виталий смутился. Кто он ей? Никто. Еще меньше, чем никто. Он ей враг.

- Мы посторонним информацию не даем! – металлическим голосом отрезала медсестра и уткнулась в какую-то книгу. Отец Виталий пошел по коридору к выходу, обдумывая, как бы разведать о состоянии этой Карповой, в один миг ставшей для него такой близкой и родной. Вдруг прямо на него из какой-то двери выскочил молодой мужчина в медицинском халате. "Хирург-травмотолог" – успел прочитать на бейдже отец Виталий.

- Извините, Вы не могли бы сказать, как состояние девушки, которая после ДТП? Карпова.

- Карпова? Она прооперирована, сейчас без сознания в реанимации. Звоните по телефону, Вам скажут, если она очнется, – оттараторил хирург и умчался куда-то вниз.

Всю следующую неделю отец Виталий ходил в больницу. Карпова так и не приходила в себя. По нескольку раз на дню батюшка молился о здравии рабы Божией, имя же которой Господь знает. Он упрямо вынимал частицы за неё, возносил сугубую молитву и продолжал звонить в больницу, каждый раз надеясь, что Карповой стало лучше. Отец Виталий хотел сказать ей что-то очень-очень важное, что рвалось у него из сердца. Наконец, в среду вечером, ему сказали, что Карпова пришла в себя. Бросив все дела, отец Виталий, прихватив требный чемоданчик, помчался в больницу. Едва поднявшись на второй этаж, он столкнулся с тем же хирургом, которого видел здесь в первый день.

- Извините, Вы могли бы мне сказать, как состояние Карповой? – спросил батюшка.

- Понимаете, мы даем информацию только родственникам, – ответил хирург.

- Мне очень нужно, – попросил отец Виталий. – Понимаете, она моего ребенка спасла.

- А, слышал что-то… Пошла в лобовое, чтобы грузовик остановить… Понятно теперь… К сожалению, ничего утешительного сказать Вам не могу. Мы ведь её буквально по кускам собрали. Одних переломов семь, и все тяжелые. С такими травмами обычно не живут. А если и выживают – до конца жизни прикованы к постели. Молодая, может, выкарабкается.

- А можно мне увидеть её?

Врач окинул священника взглядом.

- Ну, вон халат висит – возьмите, – со вздохом сказал он. – Я Вас провожу. И никому ни слова.

Отец Виталий вошел в палату. На кровати лежало нечто, все в бинтах и на растяжках. Краем глаза он заметил на спинке кровати картонку: Карпова Анна Алексеевна, 1985 г.р. Батюшка подставил стул к кровати, сел на него и наклонился над девушкой. Лицо её было страшное, багрово-синее, распухшее. Девушка приоткрыла глаза. Глаза у неё были обычные, серые. Не было в них ни наглости, ни хищности. Обычные девчачьи глаза.

- Это Вы? – тихо спросила она.

- Да. Я хочу поблагодарить Вас. Если я могу как-то помочь Вам, скажите.

- Как Ваш малыш? – спросила Аня.

- С ним все в порядке. Он ничего не понял. Если бы не Вы…

- Ничего, – ответила Аня.

Наступила тишина, в которой попискивал какой-то прибор.

- Вы, правда, священник? – спросила Аня.

- Да, я священник.

- Вы можете отпустить мне грехи? А то мне страшно.

- Не бойтесь. Вы хотите исповедоваться?

- Да, наверное. Я не знаю, как это называется.

- Это называется исповедь, – отец Виталий спешно набросил епитрахиль. – Говорите мне все, что хотите сказать. Я Вас слушаю очень внимательно.

- Я меняла очень много мужчин, – сказала Аня после секундной паузы. – Я знаю, что это плохо, – она чуть помолчала. – Еще я курила.

Отец Виталий внимательно слушал исповедь Ани. Она называла свои грехи спокойно, без слезливых истерик, без оправданий, без желания хоть как-то выгородить себя. Если бы батюшка не знал, кто она, то мог бы подумать, что перед ним глубоко верующий, церковный, опытный в исповеди человек. Такие исповеди нечасто приходилось принимать ему на приходе – его бабушки и тетушки обычно начинали покаяние с жалоб на ближних, на здоровье, с рассуждений, кто "правее"… Либо это было непробиваемое "живу, как все".

Аня замолчала. Отец Виталий посмотрел на неё – она лежала с закрытыми глазами. Батюшка хотел уже было позвать сестру, но девушка опять открыла глаза. Было видно, что она очень утомлена.

- Все? – спросил отец Виталий.

- Я не знаю, что еще сказать, – ответила Аня. Священник набросил ей на голову епитрахиль и прочитал разрешительную. Некоторое время они оба молчали. Потом Аня с беспокойством спросила:

- Как Вы думаете – Бог простит меня?

- Конечно, простит, – ответил батюшка. – Он не отвергает идущих к Нему.

Тут Аня улыбнулась вымученной страдальческой улыбкой.

- Мне стало лучше, – тихо сказала она и закрыла глаза. Тишина палаты разрушилась от резкого звонка. В палату вбежала медсестра, потом двое врачей, началась суматоха, отчаянные крики "Адреналин!". Отец Виталий вышел из палаты и сел в коридоре на стул. Он думал о Вечности, о смысле жизни, о людях. От мыслей его заставила очнуться вдруг наступившая тишина. Двери палаты широко раскрыли и на каталке в коридор вывезли что-то, закрытое простыней. Отец Виталий встал, провожая взглядом каталку. "Я же не попросил у неё прощения!" – с отчаянием вспомнил он.

Через два года у отца Виталия родилась дочка. Девочку назвали Аней.

[Людмил@]

да...промысел Божий....аж не только до слёз,но и до мурашек.

[irinavaleria]

Элико Нариндошвили живет в Сигнахском районе в деревне Джугаани.
Ей 103 года. Несмотря на свой возраст, чувствует она себя бодро,
но без палки передвигаться не может.
Я родилась в 1912 году в деревне Бодбисхеви. В двадцать один год вышла замуж за Андро.
У нас родилось двое детей. Андро призвали на фронт. С войны он не вернулся.
Я работала на табачной плантации 4 года, потом еще 7 лет дояркой на ферме, не жалея себя.
Потом перешла на птицефабрику. Мне очень хотелось, чтобы муж, придя с войны, увидел семью,
стоящую на ногах, а не погибающую в нищете.

– Сколько лет вы ждете мужа? Когда пропала надежда на его возвращение?

– Я и не теряла надежды. Кто знает, может он придет сегодня. Все бывает в жизни.
Он золотой человек, хороший муж и прекрасный отец... Один наш сын умер от рака недавно.
Не уберегла я его. Но что делать...

– Вы вышли замуж по любви, Элико-бебо (обращение к бабушке)

– Нет, сынок, я и не знала, что это такое. Просто он пришел ко мне домой и посватался. Я согласилась.
Вот и все. Шесть лет, которые мы прожили вместе, были самыми счастливыми в моей жизни.

– Почему вы не вышли второй раз замуж? Наверняка у вас были поклонники.

– Что ты говоришь, сынок? Мои дети рассердились бы, если бы я привела им отчима.
Я бы ни за что не вышла второй раз замуж... Хотя сначала у меня не было чувств к моему мужу,
но потом так полюбила его, что все эти годы только и жила мыслью о нем.
Клянусь вам моими живыми и мертвыми, за все 75 лет у меня никого не было кроме него.
Когда вернется мой муж, я должна встретить его с чистой совестью.
Поэтому мне было лучше вот так тяжело зарабатывать, чем второй раз выйти замуж...

[ВераNika]

ИСТОРИИ МАТУШКИ МАШИ.
. Палестинец, араб, мусульманин учился в России. В советские времена познакомился, полюбил и женился на русской девушке, тоже студентке. Вернулся уже с женой не домой, а в другую арабскую страну. Там жили в мусульманском городке, где нет ни одного христианского храма. Восемь лет у них не было детей. Все знакомые, муж и соседи уговаривали русскую женщину принять ислам. Только тогда Аллах даст, несомненно, ребенка. Молодая женщина, ничего не знала о вере своих предков. В храм никогда не ходила, не почитала даже праздников, была просто совершенно нецерковным человеком, как большинство в СССР, но знала, что в детстве мама её крестила. Однако принимать ислам наотрез отказалась. Никакие уговоры не помогали. Я верю в Христа он лучше и выше Мухаммеда, но чем сама не знала. Единственный аргумент, это то, что Христос был не женатый, а у Мухаммеда много жен и детей. Какой же тут идеал.
Однажды думала полночи и в последний раз отказала мужу в принятии ислама. В следующую ночь ей снится Иисус Христос. ОН явился ей стоящим прямо у их кровати. Видит Спаситель держит в руках маленькую девочку, завернутую в пеленки и протягивает ей в руки. Ей показалось что слышит слова: «возьми, это за твою веру»… Проснувшись и ликуя от радости, она разбудила мужа. Но он подумал, что она уже с ума сходит. Стал успокаивать… А девочка родилась! Прямо через год.
Через некоторое время молодая женщина тайно от всех нашла в этой стране православного священника и крестила дочку. Вернувшись домой сказала мужу, что они с дочкой обе православные. Проблема в семье пуще прежней! Но, в конце концов, на семейном совете решили, что девочку - можно... Часто молодая женщина думала, почему Христос подарил ей именно дочку. Вот если- бы мальчика. Вот тогда бы показала всем мусульманам….Все это осталось Божией тайной до времени.
Прошло еще пару лет. Переехала молодая семья уже в Палестинскую Автономию. Она стала приезжать с дочкой в Русскую Духовную Миссию в Иерусалиме, где узнала, что бездетные христиане молятся святому Савве Освященному. И уговорила мужа съездить в Лавру. Поехали. На месте выяснилось, что женщин в монастырь не пускают, а мужа тем более - зачем, ведь он мусульманин. Молилась со всех сил у монастырских стен, прямо как у Стены плача. Вдруг разворачивается и говорит мужу: "Слушай, я молюсь и чувствую, что преп. Савва меня слышит. Я прошу у него для нас сына. Дай мне обещание, что он будет христианином. Если не согласишься, то не буду больше просить…" Мужа затрясло. Он знал, какой диагноз поставили врачи жене, и при каких обстоятельствах родилась дочка. Как же арабу без сына. Проси! Будет христианином! – сказал муж. И назовем его Савва – Да! – ответил муж.
Преподобный Савва, который жил в V веке, в расщелине скалы посадил когда-то финиковую пальму. Она сломалась за сотни лет, на ее месте выросла другая, но ее листочки спасали жизнь многих, во многих странах мира рождались дети….И у них рождается мальчик!!! Вот тогда русская женщина узнала, что ни один арабский священник никогда не крестит сына мусульманина. Закон не позволяет. Сын мусульманина должен быть мусульманином. Тогда только она узнала, почему ей, несведущей, Господь подарил сначала девочку… Молилась вся церковь. Молились все. Произошло чудо. Сам Арафат поставил свою подпись с разрешением крещения мальчика. Маленький Савва сейчас вырос, в школу ходит, а его папа? Крестился ли, поверил в Христа? Да как же мог не поверить, увидев такие чудеса, но крестился ли? Это останется для нас тайной, чтоб его жизнь не подвергнуть опасности.

Вот, такие они, русские женщины! Вот такой наш Господь!

[Василиса]

ВераNika, Верочка, спасибо

[Шелест]

Знакомый батюшка рассказал такую историю.

Заприметил он, что третий день подряд, как только заканчивается служба, к иконе святой блаженной Ксении Петербургской подходят две довольно странные женщины.

Одна, которая постарше, достает из сумки мелко исписанный лист бумаги, надевает очки и, обращаясь к образу Блаженной, читает ей с листа, иногда останавливается, опускает руку с бумагой, что-то добавляет от себя, как бы растолковывая прочитанное, чтобы святая блаженная Ксения правильно уяснила суть того, что от нее требуется.

Потом вступает в недолгую перебранку с подругой, раздраженно машет на нее рукой, давая понять, что подруга неправа и советами своими очень ей мешает. Снова обращается к первоисточнику, отстраняет листок от себя, водит по нему пальцем, отыскивая и вспоминая строчку, на которой остановилась. Обнаружив искомый абзац, быстро входит в одухотворенный образ и продолжает читать. Обиженная подруга, поджав губы, молча стоит рядом.

Батюшка заинтересовался этим действом, терпеливо дождался окончания и подошел к странной парочке с желанием узнать, что все сие означает.

Подруги немножко стушевались, но быстро успокоились и даже обрадовались возможности поговорить со священником.

Старшая была одета в добротную норковую шубу и в такую же норковую шапку в цвет шубы. Представилась Жанной Никитичной. Оглядела батюшку с головы до ног острым оценивающим взглядом и удовлетворенно выдала:

– А вы, батюшка, еще ничего! Крепенький! Сколько же вам лет?

Лет батюшке было шестьдесят девять, в чем он чистосердечно и признался. Ответом Жанна Никитична осталась довольна, но на всякий случай с надеждой в голосе и на лице уточнила:

– И семья у вас, наверное, имеется?

– Имеется, уважаемая Жанна Никитична. Матушке шестьдесят шесть лет. Сыну старшему сорок два года, дочке – тридцать восемь, младшим сыновьям-близнецам по тридцать пять, – на всякий случай сообщил батюшка. Уловив, как взбодрилась уважаемая, когда услышала про возраст близнецов, не давая ей раскрыть рта, скороговоркой прибавил:

– Все женаты, все замужем. На всех четверых тринадцать детей, а нам с матушкой тринадцать внуков. Батюшка сделал паузу:

– Теперь уж и вы, уважаемая Жанна Никитична, удовлетворите мое любопытство.

Он добрым взглядом посмотрел на подруг и спросил:

– На бумаге молитва записана? Что-то, видимо, непонятно в ней, раз вы все время между собой советуетесь. Доставайте вашу шпаргалку, да спрашивайте, я поясню.

– Не молитва это, а портрет, – Жанна Никитична заговорщицки подмигнула батюшке. – Не рисованный только, а словесный. Описание того, что нам нужно.

Батюшка за долгие годы служения в храме много чего повидал и выслушал. Поэтому особо не удивился. Люди разные бывают. Многие на бумаге записывают, а потом с этими записками к образам подходят, чтобы не упустить что-то важное. Помолятся и почитают.

Удивила лишь величина списка Жанны Никитичны – мелко и на двух страницах, но с чувством юмора у батюшки был полный порядок и он, напустив на себя серьезный вид, спросил:

– А почему со списком таким длинным к святой блаженной Ксении, а не к другим святым? Может, лучше было бы прямо к самому Господу Богу?

– Батюшка, ну и шутник же вы, – игриво заметила Жанна Никитична. – Ведь знаете, что другие святые в других делах помогают, а по моему вопросу Ксения Петербургская, да Матрона Московская помощь подают. К Матронушке-то у меня больше доверия. Все-таки своя, московская. Да Наташка говорит, – и она кивнула на молчавшую подругу, – что очень много к ней просьб идет. Вдруг да не запомнит мою или напутает чего. Вот и посоветовала мне Ксению просить.

Ошарашенный познаниями Жанны Никитичны о святом мире, батюшка с нескрываемой иронией попросил:

– А не могли ли вы, дорогая Жанна Никитична, поведать и растолковать мне к кому и по каким вопросам можно обращаться?

Он обвел взглядом внутреннее убранство храма и показал рукой на святые образа.

Внучка все время работает. Даже ребенка из школы забрать некому. Няньку держим. Тоже внучка платит. Трудно ей, некогда свою жизнь устроить

– Опять шутите, батюшка, – Жанна Никитична не уловила иронии. – Можно подумать, не знаете, что Николай чудотворец моряков спасает, да деньгами помогает. Деньги, они всегда не помешают, но сейчас мне дочка с внучкой дают. Спиридон Тримифунтский мертвых воскрешает. Тьфу-тьфу-тьфу! Мне это пока не нужно. Ну, целитель Пантелеимон, всем понятно, лечит. Я тоже его иногда прошу помочь. Правда, не всегда откликается. С рынка недавно пришла, давление поднялось. Пока в холодильник все убирала, просила Пантелеимона. Не помог. Внучке позвонила. Она врача платного вызвала. Пока приехал, мне лучше уже стало. За вызов все равно пять тысяч взял. Дорого берут. Хорошо не сама плачу, а внучка. Она все время работает. Даже ребенка из школы забрать некому. Няньку держим. Тоже внучка платит. Трудно ей, некогда свою жизнь устроить. Хорошо, хоть я помогаю.

– И чем же вы помогаете? – батюшка и про вопрос свой забыл, начал сердиться. – Ребенка из школы нянька забирает, уроки с ним нянька делает, кормит нянька, на прогулку водит нянька. А ваша помощь в чем заключается?

– Вы, батюшка, какой-то непонятливый. Я вот третий день с портретом этим словесным что здесь делаю? За внучку молюсь! Прошу Ксению Петербургскую, чтобы походатайствовала она там, наверху, чтобы мужа внучке послали, да не абы какого, а такого, какой нам нужен. Заслужила она мужа хорошего. Трудом своим заслужила. Вон какой воз тащит.

Жанна Никитична недобро посмотрела на батюшку, кивнула в сторону подруги и продолжила:

– Наташка, дай ей Боженька здоровья, все мне разъяснила, да рассказала, как просить надо. Она в Интернете про все находит и мне потом по полочкам раскладывает. Пять дней читать надо написанное, да молиться. Вот я портрет словесный и втолковываю святой Ксении, чтобы нам избежать прошлых ошибок.

Батюшка уже осознал неправильность своего тона и мягким голосом спросил про ошибки. Жанна Никитична от доброго батюшкиного вопроса снова вдохновилась и беседа продолжилась.

– Раньше я и не думала, что по молитве все подают. Теперь знаю. За первого мужа внучка без молитвы выходила. Вот и разошлись быстро. Загулял подлец.

Тут Жанна Никитична долго рассказывала про первого внучкиного мужа, перечисляла все его грехи и недостатки, а закончила тем, что парень он неплохой и отец Владику хороший, на выходные его берет, а от этого и ей самой польза – не надо с мальчишкой заниматься, а то, не ровен час, ее задействуют. Нянька в выходные не работает.

Она еще недолго посклоняла няньку за то, что та денежки любит, а платят ей хорошо, и она могла бы по субботам с мальчиком посидеть.

Батюшка не перебивал. Ему было интересно узнать, что будет дальше и чем все завершится. Да и о внучке он уже мысленно сокрушался и печалился.

Жанна Никитична наконец вернулась к теме:

– Ну, так вот. За второго уже я просила самого Господа Бога. Объясняла, как тяжело без мужика в доме. Жалко, не знала я, что уточнять каждую деталь нужно. Выпросила. Свадьбу сыграли шикарную. Денег внучка потратила немерено. Машину ему купила, одела, обула. Прямо царь!

Она у нас девушка красивая, видная. Я тоже в молодости красавицей была. И она такая. А он рядом с ней как инопланетянин. Рожа мерзкая, рот откроет – лучше бы не открывал. Один мат оттуда сыплется. Всех вокруг ненавидел. Два года жил, сладко ел, мягко спал. Нигде не работал. Таким гадом оказался, каких я за свои семьдесят лет и не видала. Сама-то я грешна, батюшка. Мужиков любила. Да и сейчас бы встретился такой крепенький, как вы, приняла бы к себе. Квартира у меня хорошая. От второго мужа досталась. Живу одна. Скучно бывает.

Она опять игриво подмигнула батюшке. Увидев, что он не оценил ее веселого настроения, продолжила уже со скорбным видом:

– Дочка с внучкой в своих квартирах живут, рядом со мной, в соседних домах. Видимся не каждый день. Заняты они всегда. Внимания мне мало уделяют, а мне скучно.

Батюшка опять чуть не рассердился, глядя на здоровую, скучающую от безделья тетку, не желавшую взять на себя хотя бы малую толику забот о правнуке, а значит и о внучке, но сдержал себя и, ухватившись за фразу про каждую деталь, попытался вернуть собеседницу в русло разговора:

– Так если я правильно понял, на бумаге у вас детальное описание мужчины, которое составила ваша внучка?

– Ох, и хитрый же вы, батюшка! Все из меня выведали! Да я же сразу вам сказала, что там словесный портрет. И составила его я, а не внучка. У нее нет опыта, батюшка, а я в мужиках разбираюсь, толк в них знаю. Я по ним, можно сказать, профессор. Эх, сколько же их в меня влюблялось!

Жанна Никитична закатила глазки и немножко прослезилась. Видно, воспоминания о влюбленных в нее когда-то мужчинах были приятны, вызывали в душе ее легкую грусть и умиление:

– Замуж-то я совсем молодая выскочила. За военного. Любви не было никакой. Из городка захолустного уехать хотелось. В большой город тянуло. Да прежде чем в большой попасть, двадцать лет пришлось по стране помотаться. И в тайге жили, и в пустыне, и в горах. Последний гарнизон на Камчатке был. Ко мне везде хорошо относились. За доброту мою.

Жанна Никитична снова отошла от темы, и теперь уже долго и с упоением рассказывала о том какая она добрая, сколько добра сделала людям и какие эти люди все неблагодарные, успокаивала себя, уверяя, что Боженька их всех накажет. Постепенно она перешла от жизни прошлой к жизни сегодняшней, продолжая начатый монолог:

– Я и сейчас обо всех забочусь, всем помогаю. Сестра из Пензы позвонила, попросила десять тысяч в долг. Газ проводят, а денег на полную оплату не хватает. С сыном-пьяницей живет. Как не пожалеть! Пожалела, перевод отправила. Теперь переживаю, когда отдаст. Ведь у меня денежки тоже не лишние. На счете бы лежали, проценты бы прибавлялись. А как сестре не помочь? Себе в ущерб, а помогаю, хоть она обо мне особо и не думает. Зову, чтобы приехала, за мной поухаживала, по дому мне помогла. Так нет, ей сын-пьяница и хозяйство свое деревенское дороже сестры родной.

Она на секунду замолчала, а батюшка секундным этим молчанием сумел воспользоваться:

– Может продолжите про мужа, дорогая Жанна Никитична?

– Про которого, батюшка? У меня их три было. Давайте про всех расскажу.

– Да не о ваших мужьях, а о том, которого для внучки хотите.

Жанна Никитична никак не отреагировала на призыв батюшки и с упоением продолжала:

– На первого двадцать лет выбросила. Считай, всю молодость отдала, но часа своего дождалась. В Москву перевели. Это сейчас в Москву попасть просто, все, кому не лень, жить сюда приехали. А в то время только по особому случаю. У нас случай такой и случился. Квартиру на окраине дали. По тем временам, шикарную. В меня как раз капитан милиции влюбился. Муж узнал, на развод подал. Я не переживала. Знала, что он порядочный и квартиру мне с дочкой оставит. Так и вышло. Капитан, правда, замуж не позвал, семья у него оказалась. Но я по нему и не убивалась. Сразу же режиссер из театра одного ухаживать за мной начал.

Щеки Жанны Никитичны порозовели. И эти воспоминания ей были тоже приятны.

Батюшке ничего не оставалось, как дождаться, когда преставится третий муж и Жанна Никитична останется одна, чтобы приняться за устройство личной жизни любимой внучки.

Момент тот настал. Рассказчица скорбно поджала губы, вспоминая, как много она положила сил и здоровья, ухаживая за больными мужьями, и ждала одобрения от батюшки за свой непосильный подвиг.

Батюшка же трудам непосильным одобрения не высказал, а спросил:

– А не разрешите ли вы мне, уважаемая Жанна Никитична, хотя бы бегло взглянуть на ваше творение? Откровенно признаюсь, в моем служении случая такого никогда не было.

– Да не переживайте вы, батюшка. Много чего в первый раз случается. Берите и читайте на здоровье.

Тут в голове у Жанны Никитичны сработала какая-то только ей ведомая штука, и она, прежде чем передать листок священнику, обратилась к нему с предложением:

– В подсобочке у вас при входе я ксерокс видела. Так вы, батюшка, сделайте на нем копию портрета, а после вечерней службы отдельно помолитесь Ксении и тоже ей все прочитайте. Вы тут каждый день около святых находитесь, к вам она быстрее прислушается.

– Да, да. Хорошо, – ответил батюшка. Ему не терпелось ознакомиться с текстом.

Портрет был написан профессионалом. Учтено и прописано все. Рост, вес, цвет глаз, волос, длины и окружности всего, что имеет человеческое тело

По ходу прочтения батюшка уточнил:

– Милая моя, вы по профессии кем будете?

– Всю жизнь медицине посвятила. Очень много добра людям сделала. Ведь сами понимаете, батюшка, как с больными трудно, – начала было Жанна Никитична длинную песню про свое служение больным, но батюшка перебил:

– А как же вы про внутренний материальный мир забыли? Внешне все замечательно. Аполлон портрету вашему и в подметки не годится. А внутри-то он каким должен быть? А вдруг окажется, что у него печень или почки не в порядке или тазобедренный сустав скрипит. Тогда как?

– Наташка, это ты специально мне не сказала, что и про внутренние органы все описать надо. Зависть тебя заела. Твой-то зять вон какой мелкий, да дохлый, – взъелась Жанна Никитична на молчавшую подругу. Потом обратилась к батюшке:

– Спасибо вам, батюшка. Вы не только крепенький в ваши-то годы, но и ум не растеряли. Приметили, да подсказали. Сегодня все доработаю. Придется все заново начинать.

– Из-за зависти твоей три дня сюда за просто так проходила, – снова накинулась она на подругу. Потом протянула руку за листком, но батюшка остановил ее:

– Погодите. Я ведь еще не до конца прочитал.

Заключительная часть словесного портрета и вовсе обескуражила батюшку. Он внимательным долгим взглядом посмотрел на Жанну Никитичну и произнес:

– С завершающей частью, вы, уважаемая Жанна Никитична, по-моему, очень сильно переборщили. Мой разум даже понимать такое отказывается.

И батюшка еще раз перечитал в полголоса:

– Ты меня пойми, святая Ксения. Жизнь у нас с тобой одинаково сложилась. Ты мужа схоронила, а я двух. Ты в бедности жизнь прожила, и я не шиковала, да и теперь скромно живу. Ты людям помогала, и я всем помогаю, ничего лишнего для себя не требую, живу для дочки да для внучки. Все время о них забочусь. Дачный сезон скоро, а мы все трое без мужиков. Я понимаю, что быстро такого внучке подобрать сложно, так хоть нам с дочкой посодействуй. Нам и попроще можно.

Батюшка с жалостью и с укором посмотрел на Жанну Никитичну.

– Как же вам в голову могло прийти сравнить себя с Блаженной?

На что Жанна Никитична спокойно, уверенная в своей правоте, отвечала:

– Так я правду написала. И Ксению святую по совести прошу меня понять. Ей ведь легче было. Она одного мужа схоронила, а я двух. Первый-то еще жив. На десять лет старше меня, а здоров. Наверно, и меня переживет. Всю жизнь для себя живет. Не так, как я. Все для других.

Батюшка пошел к алтарю, погрузившись в раздумья. Думал он о молодой женщине, взвалившей на свои хрупкие плечи всю тяжесть обеспечения их комфортного быта

Батюшка молча протянул ей листок со словесным портретом, повернулся и тихонько пошел к алтарю, погрузившись в раздумья. Думал он не о Жанне Никитичне, а о загруженной заботами о своих близких молодой женщине, внучке ее, взвалившей на свои хрупкие плечи всю тяжесть обеспечения их безбедного существования и комфортного быта.

Резкий хлопок закрывшейся за разгневанной Жанной Никитичной двери, заставил батюшку остановиться и оглянуться. Он улыбнулся и тихонько сам себе произнес:

– А молиться, дорогая Жанна Никитична, за внучку вашу я обязательно буду. Добрая душа у нее и терпеливая. Трудно ей.

И, покачав головой, еще раз посмотрел на закрытую дверь и прибавил:

– Ох, как трудно.

Леонид Гаркотин

6 февраля 2015 года