Аспекты культуры: книги и авторы ⇐ Литература

[Шелест]

Год назад в издательстве Сретенского монастыря вышла в свет книга протоиерея Александра Шаргунова "Культура и антикультура"

Отец Александр — автор многих, преимущественно богословских, книг. Новая его книга как будто не связана непосредственно с богословием, но от начала до конца она пронизана им.

«Культура, то есть отношения людей друг с другом, что бы они ни предпринимали, зиждется прежде всего на ограничении: «не убивай, не воруй, не блуди», — пишет автор. — В противном случае наступает торжество антикультуры, эпоха варварства. Однако в современном обществе господствующая культура — культура свободы от ограничений. Так что она уже отождествляется с самой современностью. Все большее число людей полагают, что они современны в той мере, в какой освобождаются от навязанных им прежних норм».

«Главное, на что мы хотим обратить внимание, это то, что самое утонченное искусство (с его «цветами зла»), столь презрительно всегда относившееся к массовой культуре, сегодня с ней полностью сливается».

«Как происходит деградация культуры? Вместо религии — гуманизм, так называемые «общечеловеческие ценности», а потом, оказывается, и от этого легко можно отказаться. Темное на периферии сознания ставится в центр личности. Нам хотят внушить, что это и есть человек».

Книга состоит из трех разделов. Первый: «Антикультура уготовляет путь антихристу». Второй: «В том, что не ложь, — уже поэзия». И третий: «Красота — сестра духовности».

В первом разделе, среди прочего, представлены статьи о лжепророках, определивших XX век: Марксе, Ницше, Фрейде, Дарвине, Макиавелли, Маркузе. Характерны названия некоторых статей этого раздела: «Телевидение — только зеркало?», «Что естественно — не безобразно?», «Попытка создания человека без сущности», «Нет альтернативы — есть тысяча вариантов», «Демонстрация сокровенного», «Кто кого переплюнет в непристойностях», «Черный квадрат», «Тоталитаризм прозрачности». Много материалов на самые актуальные темы: «Ученые против «Основ православной культуры»«, «Слово на стоянии в Останкино против показа кощунственного фильма «Последнее искушение Христа»«, «Тело я, и ничего больше», «Литературные премии Букера и Антибукера», «Осторожно, религия!», «Интервью по поводу обращения «деятелей культуры» в защиту участниц «панк-молебна»«, «Проповедь христианства среди любителей рок-музыки?», «БГ (Борис Гребенщиков) в МДА».

Во втором разделе можно выделить размышления о Н. Гоголе, «о возможности (и невозможности) канонизации Ф. Достоевского», о творчестве «шестидесятников», «Андрей Платонов — православный писатель?», «О поэме Ю. Кузнецова «Путь Христа»», «О христианском романе», об особенностях духовного пути А. Солженицына, а также В. Розанова и В. Соловьева.

Третий раздел посвящен красоте слова Божия, являющей подлинную духовность, тому, что красота эта всегда крестная: «Как читать Библию?», «Апостол любви и нетерпимость», «Святая неуступчивость», «Либеральная любовь».

Автор показывает, как путь служения Слову труден и опасен: «Евангелизация мира и «культурная революция» в Церкви», «Главное в миссионерстве Церкви», «Что значит стыдиться благовествования Христова». Здесь предлагаются также образцы подлинного христианского творчества, которое всегда обретается дорогой ценой: «От явления — к тайне» (об иконах преподобного Андрея Рублева), «На молитву — как в сражение» (о проповедях преподобноисповедника Гавриила), «Доверчивость к Богу» (о трудах Анастасии Цветаевой, прошедшей через 17 лет сибирских лагерей), о стихах С. Бехтеева, певца великих страданий царственных мучеников. А также о наших современниках: «Богословие в пении» (посвящено памяти регента хора Троице-Сергиевой Лавры архимандрита Матфея), «Только малое знание удаляет от Бога» (о публицистике академика И. Шафаревича), «Совесть — вещь нужнейшая» (о В. Осипове, незадолго до «перестройки» осужденного на 15 лет советских лагерей), «Святая красота» (о новой мученице, ученом и поэте Людмиле Крюковой), «Крест на груди — надежная защита» (о поэте А. Сергеевой, с христианским мужеством переносившей мучительную раковую болезнь), «Шествие победителей» (о творчестве лауреата патриаршей премии В. Николаева, офицера, чудом выжившего в афганскую войну).

http://www.moskvam.ru/publications/read ... ation=1310

Отметим, что отец Александр стал в России не первым, кто взялся критически оценить антихристианство культуры ХХ века и ее интеллектуальных предтеч в лучах христианства. До него в подобном ключе были написаны немало ярких работ Н.Бердяева («Труп красоты», «Духи русской революции»), прот. С.Булгакова («Карл Маркс как религиозный тип»), свящ. П.Флоренского («Обратная перспектива», «Доклад о Блоке»), прот. Г.Флоровского (глава о Серебряном веке в «Путях русского богословия»), писателей и мыслителей русской эмиграции («Ересь утопизма» С.Франка), богословов зарубежной русской церкви (о. Серафим Роуз о дарвинизме, эволюции, Тейяре де Шардене).

Однако следует сказать, что такие попытки системно не предпринимались, а также не затрагивали с духовной стороны тех событий и ситуаций культуры сегодняшнего дня, которые в силу их антихристианского содержания (надо сказать, не всегда распознанного даже христианами в этом качестве!) требовали бы немедленного, внятного, основанного на духовном авторитете, небезопасного (в штыки принятого современной «толпой»!), православного «Так нельзя!», «Это самоубийственно для личности, семьи, государства, самой культуры!», «Здесь пролог необольшевизма, “нового хунвейбинства”, грядущих кровавых гонений на Церковь, явления антихриста!»

Также важно, что о. Александр противопоставляет антикультуре — как элитарной (агрессивно указывающей на свою рафинированность, профессиональное понимание оригинальности, «авангардности» того, что не видит и не понимает «стадо», в том числе православное), так и массовой (через телевидение, средства массовой коммуникации внушающей вседозволенность, свободу жить любой ценой в свое удовольствие) — не некое гуманизированное, терпимое ко всему, удобное для современного человека христианство, которое в сфере культуры готово ради «конкордата» с государством, с меценатствующими «людьми доброй воли» довольствоваться некими отдельными христианскими знаками, вставленными в любой, в том числе иноконфессиональный, а также антихристианский, контекст, а жертвенную культурную жизнь не по лжи малых сих. Такова, к примеру, в освещении о. Александра Людмила Крюкова — ученый-экономист, директор православной школы, поэт, мученица.

Для о. Александра как своего рода христианского воина с «последним оружием» в руках, поэтому неприемлем, как можно догадаться, совет православным делать вид, что антикультуры нет, то есть как бы переключать телевизор с канала на канал.

Быть может, книга о. Александра не для монашествующего и, тем более, не для аскета, для которого светская культура даже в ее самых положительных проявлениях давно осталась позади как пройденный этап жизни. Однако о. Александр в своей книге нигде не говорит, что, скажем, светская музыка при всем ее очаровании — это «великая язычница», что в принципе очевидно для того, кто впитал в свое сердце музыку Псалтири, Божественной Литургии, сакрального языка Церкви (он, чего не понимают неообновленцы, не выступающие за обязательную русификацию английского языка, требует постижения, как и любой язык!), икон, годового круга праздников. Напротив, о. Александр считает, что для многих культура способна стать не ядом, порой тонким, а одним из важных инструментов самооценки, роста, воспитания (в том числе детей).

http://www.bogoslov.ru/text/4827116/index.html

[Шелест]

источник http://esaulov.net/uncategorized/pussy- ... ponimanij/

PUSSY RIOT В ХРАМЕ ХРИСТА СПАСИТЕЛЯ: КОНТЕКСТ ПОНИМАНИЯ

Опубликовано esaulov Mar 14, 2012 в blog, Uncategorized
Намедни я по наивности обронил, что взрослые женщины, обремененные детьми, получили именно то, на что и рассчитывали, что и хотели.

Вот и Виталий Третьяков тоже написал (позже):

«Вы хотели осквернить главный храм государства и главный храм русского православия? Хотели. Вы случайно спутали его с дискотекой? Нет. Вы сознательно боролись с кровавым режимом и с коррумпированной церковью? Сознательно (не во сне же) боролись. Так берите пример с образцов такой борьбы, например – с русских революционеров-народовольцев. Те ведь не скрывали в судах своих целей, а открыто их декларировали. Более того, использовали судебную трибуну для публичного обличения тогдашнего кровавого режима. Само наказание за акции против этого режима являются для него наградой и общественным благом, ибо такое наказание еще больше разоблачает кровавость кровавого режим. Вот почему участницы акции в Храме Христа Спасителя должны сами стремиться к тому, чтобы получить максимальное наказание, приписывая себя ради этого даже то, что не совершили – лишь бы наказание было суровее. Революционер, действующий иначе, не революционер, а предатель идеалов революции и целей революционной борьбы. Более того – потенциальный приспешник кровавого режима».
http://v-tretyakov.livejournal.com/605344.html

Диакон Андрей Кураев, за оплошную фразу которого о революционерках-безбожницах («я бы их накормил блинами, выдал по чаше медовухи и пригласил бы зайти вновь на Чин Прощения») с таким радостным удовольствием ухватилась немного слетевшая с катушек «либеральная » часть новиопов РФии, посуровел. Не думаю, что его метанойя вызывана «братским» осуждением его высказываний в МДА.

Теперь он так оценивает ситуацию:
«…боюсь, что за этим стоит серьезная группа людей с жесткими представлениями о том, каким должен быть мир (а не их квартал). Эта сила называется “крайний либерализм”, но ведет она себя на самом деле крайне тоталитарно. Она считает себя вправе запрещать христианам все что угодно вплоть до ношения нательного крестика, а “своим людям” поощряет любые издевательства над христианской верой. Если я пришел на работу с нательным крестиком, это оскорбляет нерелигиозных людей, а если кто-то пришел и нагадил в храме, то это свобода творчества. Это проявление установки на изживание остатков христианства из современного (сначала западного, а потом уже, наверное, и вообще) мира. Мне кажется, резонанс акции в храме Христа Спасителя позволяет понять некую возможную перспективу нашего развития. Это не действие странных одиночек, за ними очень серьезная идеологическая система, которая себе позволяет все, а христианам ничего».
http://www.rg.ru/2012/03/14/kuraev.html

Мне бы лишь хотелось добавить к вышесказанному некоторые совсем очевидные вещи. Не нам кивать на Англию. Не нам показывать пальцем на некий условный «запад» с его «либерализмом». Раньше, до русской Катастрофы, было можно (скажем, Тютчеву можно, Достоевскому можно). А вот нам – нельзя. Скажем, не нам «обличать» Италию за перспективу изъятия распятий со стен государственных школ. У нас-то ни одного распятия как не было все советское время, так и нет в этих самых школах.

Эта история с Pussy Riot имеет оттого абсолютно гнусный смысл, что произошла в той самой стране, где СЕМЬДЕСЯТ ЛЕТ открыто издевались над православными людьми, где их преследовали, убивали, сдирали кожу, сажали в сумасшедшие дома. Где эти гонения на христиан проходили на ГОСУДАРСТВЕННОМ уровне. Где одновременно всей государственной мощью «советской литературы и искусства» растаптывали историческую память, изображая «прежних людей» в виде недочеловеков, улюлюкая и травя оставшихся недобитых, как в излюбленных советской интеллигенцией «Двенадцати стульях» Ильфа и Петрова. Где сам храм Христа Спасителя, воздвигнутый как собор-памятник воинской славы Отечества, главный храм страны, которая называлась когда-то Россией, был взорван, чтобы подавить волю к сопротивлению как раз в период государственного геноцида («голодомора»). Подобного не было ни в одной стране Европы в ХХ веке. Такого не было ни в нацистской Германии, ни в фашистской Италии. Это было именно в «нашей» стране.

Поэтому «защищать» “концерт” Pussy Riot в уже взорванном однажды храме – то же самое что защищать концерт молодчиков со свастикой у Стены Плача или выставку «альтернативного» нацистского искусства в Яд-ва Шем. У русского православного народа была своя собственная Катастрофа – и началась она, как все помнят, ДО Холокоста. Продлилась – ДОЛЬШЕ. И жертв этой Катастрофы – БОЛЬШЕ. Но кое-что можно и перенять у жертв нацистского насилия. Я думаю, неплохо было бы перенять главный лозунг: НИКОГДА БОЛЬШЕ!

Абсолютно ясно, что мне куда как «опаснее» напомнить этот кровавый большевицкий («революционный») контекст, чем многочисленным прогрессивным «защитникам» всевозможными способами «защищать» или оправдывать акцию Pussy Riot. В группу «защиты» ринулись многие еще и потому, что всякому ясно: это ПООЩРЯЕТСЯ, этим «защитники» приобретают «символический капитал» в том «интеллектуальном» кругу, где «делаются карьеры». Я еще отлично помню публичные причитания большевицких наследников («либеральных» и не очень) – даже и прямых, когда было принято решение восстановить Храм Христа Спасителя. Это те же самые. Нужно ли напоминать их имена?

Далее прошу прощения за цитату из своей же книги (из главы о «революционно-демократической мифологии»), можно продолжение прочесть здесь http://esaulov.net/portfolio/pashalnost ... lovesnost/

Подобная установка вызревала в кругах либеральной общественности еще до революции.
Так, В.В. Розанов в 1912 году со свойственной ему парадоксальностью писал о левой опричнине: «встала левая “опричнина”, завладевшая всею Россией и плещущая купоросом в лицо каждому, кто не примкнет к “оппозиции с семгой” <...>
Стоит только сравнить жалкую полужизнь, – жизнь как несчастье и горе – Кон. Леонтьева и Гилярова-Платонова – с жизнью литературного магната Благосветлова (“Дело”) <...> чтобы понять, “где раки зимуют”, и побежали к золоту, побежали к чужому сытному столу, побежали к дорогим винам…». Поэтому «в России “быть в оппозиции” – значит любить и уважать Государя… “быть бунтовщиком” в России – значит пойти и отстоять обедню…» (Розанов В.В. Уединенное. М., 1990. С. 289-290).
Уже в эмиграции Г. Иванов, комментируя слухи о том, что С. Есенин читал Императрице свои стихи, замечал: «Не произойди революции, двери большинства издательств России, притом самых богатых и влиятельных, были бы для Есенина навсегда закрыты. Таких “преступлений”, как монархические чувства, русскому писателю либеральная общественность не прощала <...> До революции, чтобы “выгнать из литературы” любого “отступника”, достаточно было двух-трех звонков “папы” Милюкова кому следует из редакционного кабинета “Речи”. Дальше машина “общественного мнения” работала уже сама – автоматически и беспощадно» (Иванов Г. Есенин // Русское зарубежье о Есенине: В 2 т. М., 1993. Т. 1. С. 35). Даже если и Г. Иванов несколько сгустил краски, но общую тенденцию он обозначил вполне верно.

[Шелест]

ПЕРВЫЙ ГЕНОЦИД И СТРАСТИ ПО СЕРОВУ

[Циркулярное письмо Оргбюро ЦК РКП (б)]
Об отношении к казакам
24 января 1919 г.
Циркулярно. Секретно

… Необходимо, учитывая опыт гражданской войны с казачеством, признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путем ПОГОЛОВНОГО ИХ ИСТРЕБЛЕНИЯ. Никакие компромиссы, никакая половинчатость пути недопустимы. Поэтому необходимо: … провести МАССОВЫЙ ТЕРРОР против богатых казаков, истребив их ПОГОЛОВНО; провести беспощадный МАССОВЫЙ ТЕРРОР по отношению ко всем казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью. К среднему казачеству необходимо принять все те меры, которые дают гарантию от каких-либо попыток с его стороны к новым выступлениям против Советской власти… Конфисковать хлеб и заставить ссыпать все излишки в указанные пункты, это относится как к хлебу, так и ко всем другим сельскохозяйственным продуктам… Провести полное разоружение, расстреливая каждого, у кого будет обнаружено оружие после срока сдачи… Вооруженные отряды оставлять в казачьих станицах впредь до установления полного порядка… Всем комиссарам, назначенным в те или иные казачьи поселения, предлагается проявить максимальную твердость и неуклонно проводить настоящие указания…

Центральный Комитет РКП(б)”

Сами казаки считали (и считают) себя отдельным народом, обладающим ярко выраженным самосознанием (отличным, например, как от украинцев, так и от русских), другие же определяют казаков как сословие. Так или иначе, большевицкая верхушка изначально – тайно и строго организованно – ставила своей целью массовое уничтожение казаков. Подписано циркулярное письмо Я. Свердловым, тем самым, топонимикой в честь которого и “памятниками” которого – с его подельниками – загажена вся территория современной РФ.

8 апреля 1919 г. выходит директива Донбюро «Насущная задача — полное, быстрое и решительное уничтожение казачества как особой экономической группы, разрушение его хозяйственных устоев, физическое уничтожение казачьего чиновничества и офицерства, вообще всех верхов казачества, распыление и обезвреживание рядового казачества…». Подобного террора, который трудно определить иначе, чем геноцид, никогда не было ранее на территории России. За всю её историю.

Одновременно с массовым уничтожением была развернута массированная кампания идеологического обоснования террора.
Как образец:
«У казачества нет заслуг перед русским народом и государством. У казачества есть заслуги лишь перед темными силами русизма… Особенно рельефно бросается в глаза дикий вид казака, его отсталость от приличной внешности культурного человека западной полосы. При исследовании психологической стороны этой массы приходится заметить сходство между психологией казачества и психологией некоторых представителей зоологического мира…» (“Известия народного комиссариата по военным делам”»).

Я как-то не заметил, чтобы по территории нынешней Российской Федерации проходили – в школах, в учебных заведениях, в медиа- – какие-либо акции ПАМЯТИ, посвященной началу террора и геноцида. А ведь фактически уничтожили (истребили и сломили) целый народ. Без которого сама конфигурация территории России была бы совершенно другой. Не подскажете ли, почему? А где же “никто не забыт, ничто не забыто”? Это к кому-то другим, по-видимому, относится?

Ну и так вышло, что сегодня же должна была закончиться грандиозная выставка художника Серова в Третьяковке (на Крымском валу). Продленная, правда, на неделю. Никогда еще коллекция картин, эскизов, набросков не была представлена в таком полном виде. Случилось неожиданное: народ стоял по пять часов на московском морозе, чтобы попасть на выставку.

И вот реакция нашего “креативного класса”, нашей искусственно выведенной культурной “элиты”, заместившей элиту подлинную, – после нескольких волн истребления, начало которым положил геноцид казаков.




И другой бомонд РФии, экстерриториальный, который уже лет двадцать представляет миру (доверено представлять) – в “культурных делегациях”, “общественных советах”, медиа-, университетах, презентациях, издательствах, школах, в Госдуме, да, в общем-то, везде – именно РУССКУЮ (sic!) культуру:

Елена Караева, журналист (Франция)
«Итак, в Москве что-то там произошло, случилась выставка русского же художника, чьими полотнами забиты залы двух музеев в обеих столицах. В этой связи отчего-то те, кто любит трудное щастье, решили постоять на морозе в очереди… Любители трудного щастья замерзли и снесли двери в выставочные залы. Это все, что требуется знать про тягу к кюльтюр».

Иван Варламов, журналист
«В России очередь – это не просто цепочка людей… В стужу и в зной россияне, скованные одной цепью, выстраиваются в неровные линии или образуют толпы, чтобы получить нечто вожделенное. Когда-то это была еда и ценные предметы (достаточно вспомнить давку на Ходынке или очереди за дефицитными товарами народного потребления в СССР). Теперь на смену хлебу пришли зрелища».

Сергей Медведев, журналист
«Епическая сила искусства, словно финал «Парфюмера». Это должно было произойти. Вообще ажиотаж вокруг выставки Серова заслуживает анализа. Я был там в ноябре, и уже тогда в воздухе висело нездоровое оживление, большинство пришло явно не за искусством, а за сеансом имперской ностальгии и идентичности, как на выставке “Романовы”. И как обычно, ресентимент кончается истерикой, выломанной дверью и разбитым носом».

Александр Архангельский, журналист
«Духовность на марше. Народ-двереносец».

Этими фразами известного журналиста, любимца наших медиа-, общественного деятеля, симпатизанта отдельных, зато весьма и весьма влиятельных фигур в околоцерковном кругу, и, кажется, еще и писателя, я, пожалуй, закончу обзор.



Потому что, кажется, дело не в Серове (а ранее не в отношении к Крыму, к поясу Богородицы, к Романовым и так далее). Здесь проявляются глубинные, совсем не личные, а как раз коллективные аксиологические установки, здесь выявились все фобии, связанные с образом исторической России как таковой. Здесь то самое “культурное бессознательное” назначенных “представлять” нашу страну людей, которое уже почти четверть века не даёт РФии стать вполне РОССИЕЙ.

Лучший же отклик, который я прочел об этой выставке, написала Наталья Осипова. Полностью я его приводить не буду, сами прочтите.
Здесь лишь фрагменты:

“«Давно было ясно, что имперская шовинистическая ностальгия закончится истерикой и разбитыми носами», «Они словно к святым мощам стоят», «Надо разобраться с их истерической тягой к искусству», — формировалось сетевое общественное мнение.

Действительно, непорядок. Что называется, слышен треск разрываемых шаблонов. Люди не за водкой стоят, не в обменник, не за гонораром на путинг, а к русскому классику Серову. Нет ли в этом какой-то большой беды?

Действительно, стояли тихо, смиренно, как к Поясу.

Серов в некоторых картинах вызывает почти религиозное чувство. Малевич наоборот. Вместо черного квадрата — свет. «Серовское отрадное». Девочка с персиками как икона Русского мира, который был да сплыл. После мороза и легкой муки обретение себя в летнем серовском раю — как второй акт перформанса, который невозможен без первого.

Уют великой европейской культуры, в которой мы не чужие, не изгои, а блистательные среди равных. Европа, с которой мы связаны семейными, династическими, культурными, финансовыми нитями, из которой мы были изгнаны и на которую смотрели из-за железного занавеса, как на навсегда утраченную, запретную и бесконечно далекую, — вот в какой реальности оказывается посетитель выставки Серова.

Хотя, собственно, ничего манифестирующего в картинах Серова нет. Взгляды, пальцы, голубоватые жилки в сгибе локтя, румянец, живое, полнокровное, изысканное, переменчивое, дерзкое. Художник, который умел написать человеческую судьбу. Еще не зная о том, как она сложится.

Портрет Николая II — хрестоматийный пример. В картине есть все, что случится потом. И даже то, что думает человек из января 2016 года, стоя в зале Третьяковки на Крымском валу.

Кто-то видит в Серове попытку сборки нового имперского концепта истории русского искусства, а кто-то — образ утраченной родины, которая безуспешно ищется на улицах и в музеях Парижа и Рима. Безуспешно — потому что обрести чужое можно, присвоить нельзя. Серов — свое, личное, семейное. Бери и пользуйся. Серов — художник хрестоматийный, из учебника. Оказывается, в учебнике некоторые страницы были склеенными, как секретные документы в архивном деле.

В какой-то момент, стоя в хороводе портретов, понимаешь: а это же и есть «люди с хорошими лицами» — дворяне, предприниматели, гении русского искусства, врачи, композиторы, певцы, крестьяне, благотворители, матери семейств, юноши, дети. Много лет должно было пройти, чтобы стоящие у картины увидели в девушке, освещенной солнцем, себя, а не чужую барышню другого сословия. Дети Боткина и маленькие великие князья — это дети с соседней улицы, теперь все дети выглядят так.

«Какие-то не очень устроенные женщины в основном, конечно, стоят и любуются на эту красоту двора», — говорит философ Михаил Ямпольский, посетивший выставку. Все ровно наоборот. Не чужие, а свои. Красота присвоена наследниками, хоть и не по прямой. Потомками деревенских баб, которые румянятся на картинах Серова, в тот же самый кусачий мороз.

Потомки и предки встретились в Третьяковке. И это самое интересное в выставке: смотришь уже не на картины, а на людей, смотрящих на картины. Портреты заговорили.

Самое больное на выставке — пояснительные подписи. Было — стало. Было: царь, князь, предприниматель, художник, музыкант, искусствовед, член семьи. Стало: расстрелян, арестован, дальнейшая судьба неизвестна, эмигрировал, жил в Британии, Сербии, США. Почти все герои картины Серова исчезли, вырваны с корнем, утрачены Россией. Или вовремя умерли. В 1916 году. Это знание о том, что было потом, делает нас, современников, мудрыми. Старше, чем почтенные старцы на картинах Серова. Старше, чем пожилой уже Лесков. Мы знаем, чем кончилось”.

*****

Добавлю от себя. Долгое время те, кто соучаствовал в убийстве России, затем же ее и “объяснял” миру, “изучал” и “преподавал” историю убитой ими страны. Уже не говоря о “литературе”. “Бесы” писали научные труды, объясняя народу, как “правильно понимать” роман Достоевского “Бесы”. Те, кто соучаствовал (хотя бы интеллектуально) в геноциде казаков, и “объясняли” – кто такие казаки. И так далее. Доброй волей эти могильщики никогда не уйдут из привилегированных мест, где они располагаются своими сплоченными партийными рядами.

О степени влиятельности этого искусственно поддерживаемого на самом верху слоя “представляющих” Россию (но с системой ценностей, которая со всей наглядностью проявилась в очередной раз во время безобиднейшей выставки Серова!) может свидетельствовать только один забавный факт, который нечаянно обнаружил Вадим Левенталь: бездарные вирши симпатизанта этих пожизненно “представляющих” Россию товарищей нашим суровым и беспощадным в делах “оптимизации” Министерством образования вставлены… в школьный учебник по математике.

Вы еще не знаете подлинное “имя России”? точнее, “имя” нынешней РФии? Так узнайте же, если не знаете. Это вам не реакционная бездарность Серов, “неинтересный художник” (М. Ямпольский), которого только и мог возжаждать “народ-двероносец” (А. Архангельский). Это “наш” гений, гений РФии. Ведь иначе бы его “стихи” в учебник по математике не смогли попасть, не правда ли?

P.S. Не оцениваю, но констатирую: в конце дня всех превзошла, негодуя на русских людей, желающих посмотреть картины Серова, журналистка “Эха” Ксения Ларина, дочь радиоведущего же (особого, но такого же пропагандного советского вещания) Баршева и работницы Внешторга.

Эти биографические детали важны, потому что оказалось: русские люди просто не туда и не за тем стоят. Ностальгически Ксения Ларина вспоминает похвальную, “правильную” очередь, очередь в американскую забегаловку: “я стояла в очереди в Макдональдс, в той самой, первой очереди, зимой 90-го года! Это была очередь за свободой…”

А интересно все-таки, что вся эта крайне специфическая публика, как кто-то остроумно заметил, “самоубившаяся об очередь на Серова”, вовсе даже не с таким прямо-таки мистическим ужасом, а куда более спокойно обсуждает перспективы возможного “СССР-2″; эту публику, в наших осинах самоназвавшуюся “либеральной”, отчего-то совсем не трогают ни бесконечные ленинские истуканы, ни советская топонимика (я уж не говорю о геноциде казаков: об этом не вспомнил ни один из них). Что же их так Серов-то сильно ушиб? Почему почти каждый из них счел своим долгом так презрительно отметиться?

Эта ожившая мумия из склепа 90-х годов, которую я выше процитировал, помогла понять, в чем тут дело: ведь столь любезная ей забегаловка, продаваемая (в эховском Внешторге) в качестве культурного ориентира для РФ, это, конечно, символ.
Вдумайтесь – ЧЕТВЕРТЬ ВЕКА задача этой публики как раз в том и состояла, чтобы – на все лады – продавливать ложный выбор: “западное” (американское) или же “советское“. Это же и был их ФОРМАТ, самим форматом осуществлялась пропагандная промывка туземных мозгов.

А очередь к Серову (как ранее и к Поясу Богородицы) показала, что у людей осталась еще жажда русского, совсем даже и не воинственно-угрожающего, а нормального, мирного, здорового, культурного. Люди в РОССИЮ хотят. Надо же. Какая досада.

Не выполнили задание. Правильно “Газпром” скостил финансирование. Плохо работают. Некоторые тут же с “Эха” и побежали. По-моему, так во Внешторге действительно многим бы было куда сподручней, куда органичней, чем, например, “культуру” представлять. Или могли бы заняться схожим ремеслом. Приветствую “возвращение к истокам”. Кому – Серов, ну а кому – Макдональдс. Каждому – своё.

источник --- http://esaulov.net/uncategorized/pervyj-genosid/

[Шелест]

Доктор филологических наук, профессор Литературного института И.А. Есаулов размышляет о первом оригинальном произведении русской словесности - "Слове о законе и благодати" митрополита Илариона Киевского. Это пасхальная проповедь, главные мысли которой пронизывают все последующее пространство русской культуры : Благодать выше закона и Христос выше закона, так как Он и есть Истина. Почему академику Д.С. Лихачеву не позволили начать его 12-томную "Историю литературы Древней Руси" со "Слова" митрополита Илариона - об этом и многом другом вы узнаете из очередной беседы с профессором И. Есауловым.

Слушать на радио Радонеж http://radonezh.ru/radio/2016/02/16/20-38.html

Девочки! Очень интересная беседа есть о чем поразмышлять и подумать. Послушайте обязательно, найдите время

Вторая часть беседы будет сегодня в 20.38 (по Мск) на радио Радонеж

[Шелест]

Сегодня снова будет беседа с Иваном Андреевичем на радио Радонеж в 22.30 по Мск

http://esaulov.net/uncategorized/radio-rad-4/

[Шелест]

Михаил Михаилович Дунаев:

http://mdunaev.ru/

— Вы можете со мной соглашаться или нет, но я на современную литературу смотрю мрачно. Есть отдельные явления, но в целом уровень современной литературы низок. У нас ведь задан высокий уровень — мы же в России живем, с нашей классикой. Поэтому все современные писатели в очень сложном положении. Вот был некоторый всплеск в литературе в 60-70-х — «деревенщики» Астафьев, Распутин, Белов. Но сейчас уже не бывает так, что какое-то произведение выходит и все понимают: это событие… Их линия как-то угасла. Одни умерли: Можаев, Астафьев. Другие, возможно, еще что-то сделают, но пока такого, чтобы книга вышла и все ахнули, не происходит.

Есть другая линия: она идет от шестидесятников и в конце концов приходит к постмодернизму. Сейчас видно, что это примитивно. Было время, когда на вопрос «Сколько будет дважды два?» отвечали: «А сколько учит партия?». И вот пришел, скажем, Евтушенко и начал громко кричать: дважды два — четыре! пятью пять — двадцать пять! Тогда это казалось новым и оригинальным. А сейчас видно, что постмодернистам нечего сказать. И поэтому они занимаются трюкачеством.
Вот поставил режиссер «Чайку» Чехова, да так, что у него на сцене настоящее озеро, и газеты описывают, сколько там воды налили и сколько денег на это потратили. А в театре Шекспира вообще декораций не было, вешали таблички: «Королевский замок» и так далее. Зрители сами додумают. Когда есть что сказать, не нужно ничего внешнего.

А читаешь, скажем, Виктора Ерофеева и видишь: он пустой. Посерьезнее Пелевин, он среди постмодернистов самый талантливый. Но что он говорит?
Всякий художник, хочет он этого или нет, предлагает свою систему ценностей, настраивает человека на свое видение мира. Пушкин открыл русскому человеку русскую природу. До него русский человек не понимал, что русская природа красива. Пойдите в любую картинную галерею: что рисуют пейзажисты? До середины XIX века даже русскую природу изображают как какую-то итальянскую.

Литература ведет читателя по некоему пути. Парадоксальный пример — тургеневские девушки. Толстой говорит: не было тургеневских девушек, Тургенев их придумал, и пошли они в жизни. Причем пошли по определенному пути. Вера Засулич и Софья Перовская — это тоже тургеневские девушки. Поэтому всегда нужно с опаской относиться к любому литературному явлению, нужно задавать писателю вопрос: а куда ты меня ведешь? Потому что красота может служить и дьяволу. Некоторые с этим никак не могут согласиться, но это так.

Мы блуждаем в жизни. Есть такой святоотеческий образ — море житейское. Или образ леса, как у Данте. Можно заблудиться, если пользоваться только своими эмоциональными, эстетическими предпочтениями. Чтобы сориентироваться, нужно то, что стоит над предпочтениями. То, что идет не от желаний человека, а от Бога. Эти ориентиры для православного человека даются православной верой.
Вот куда ведет Пелевин? Он говорит: мир — это анекдот, который Бог рассказал самому себе. Это путь гибельный, хочешь не хочешь.
Или Улицкая… Я в одной газете наткнулся на ее интервью, и она там сообщает, что «у нее претензии к апостолу Павлу», что, дескать, он сказал много всякой глупости. Извините, но я эту даму читать не буду.

Иногда говорят: нельзя искусство поверять катехизисом. Конечно, катехизис художественный уровень не определяет.
Но сориентироваться, куда тебя ведут, катехизис помогает.

— Что нам дает искусство? Реальный жизненный опыт — если мы по-настоящему читаем.
Недавно один человек мне заявил: это все ерунда, что нужно к людям хорошо относиться, каждый — эгоист, каждый сам за себя. Я, говорит, людям не верю, я только в Бога верю. Я ему отвечаю: но Бог-то сказал, что любить надо ближнего. Нет, говорит, это ерунда, любить нельзя. Я почувствовал, что у него просто нет опыта любви — вот он и не понимает, что значит любить. И даже самая великая заповедь остается для человека пустой.

Любую мысль мы только тогда поймем, когда она накладывается на наш опыт. Вот написано «не убий». Тут, конечно, лучше собственного опыта не иметь. Достаточно прочитать по-настоящему «Преступление и наказание», пережить это в себе, чтобы понять: убийство вызывает внутри такой ад… Даже читать страшно, такое это жуткое состояние. Я считаю, что русская литература необыкновенно много дает человеку, в том числе — правильное постижение отрицательного опыта.

Отчасти прав был Михайловский, когда сказал о Достоевском: «жестокий талант». Но если человек по-настоящему прочитает Достоевского, он лучше поймет святых отцов. А человек, который ограждает себя от сферы культуры, душевной жизни, он и святых отцов не поймет — потому что это будет для него просто набор скучных поучений.

— Но, может, на собственном опыте поймет?
— Собственный опыт любого человека ограничен. Литература вместила в себя такое знание жизни, какое ни один человек физически накопить не может.
Я считаю, что нужно ориентироваться на классику. А в современной литературе помимо художественного уровня искать подлинное православное содержание. Если в современной литературе этого не обнаруживается, можно вполне удовлетвориться Достоевским. Пушкиным, Тютчевым, Чеховым, да и Львом Николаевичем Толстым.

источник http://www.nsad.ru/articles/sovremennay ... iskushenie

[Шелест]

Отрывок из книги М М Дунаева "Православие и русская литература", часть Литература советского периода.:

Все партийные идеологи, теоретики эстетического творчества указывали как на основной программный документ в этой сфере коммунистического делания — на статью Ленина «Партийная организация и партийная литература» (1905). И были правы: именно в ней сформулированы важнейшие принципы, которыми направлялось всё искусство советского времени. Ленинскую статью можно обозначить как генетический код этого искусства. Было бы ошибкой, поэтому обойти её вниманием, тем более что она проста, незамысловата и удобно коротка.

Ленин исходит в своих построениях из основополагающего марксистского постулата: бытие определяет сознание.
Как последовательный адепт исторического материализма, он прилагает этот постулат и к общественной жизни и утверждает: «Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя». Вот краеугольный камень всей логики в статье о партийной литературе.

Свобода же, посмеем мы оспорить вождя, не имеет своим источником общество, оно способно пытаться ограничить свободу или, напротив, расширить её для личности, но личность обретает свободу в своей связи с Творцом, Который и есть источник свободы для человека. Позднее Бердяев сформулировал как своего рода закон важнейшую мысль: общество не может дать личности свободу, оно может лишь признать или не признать свободу, не из общества полученную. Ленину такое понимание было недоступно.

Исходя из своей идеи, Ленин пытался утвердить мысль об абсолютной зависимости и искусства от общественных отношений — что по его логике несомненно. А поскольку зависимость есть и никуда от неё не деться, то остаётся её только осознать — и сознательно служить партийному делу. «Литература должна стать партийной. <...> Литературное дело должно стать частью общепролетарского дела, «колесиком и винтиком» одного-единого, великого социал-демократического механизма, приводимого в движение всем сознательным авангардом всего рабочего класса. Литературное дело должно стать составной частью организованной, планомерной, объединённой социал-демократической партийной работы».

Не нужно забывать и того, что давно известно: когда Ленин говорит о пролетариате, об авангарде и пр., он всегда имеет в виду не класс вообще, а только партию как выразителя интересов этого класса. Вот тут и крылся один из важнейших обманов: партия на деле никогда не выражала интересы пролетариата, служила не ему, но абстрактной утопической идее, подчиняя ей и сам рабочий класс, принося его в жертву идее. Ленин саморазоблачительно проговорился, когда уподобил партийную работу — механизму, с его винтиками и шпунтиками, к коим приравнивались и все люди вообще. Сталинская идея человеков-винтиков, высказанная гораздо позднее, была просто выражением именно ленинского понимания партийного дела.

В служении партийному делу, по Ленину, и заключается подлинная свобода всякого литератора. Утверждая эту мысль, автор опирается на диалектическое определение свободы как осознанной необходимости. Осознай необходимость служения партии — и будешь истинно свободен. В конце статьи Ленин нагромождает много звучных фраз касательно этой свободы будущей партийной литературы. «Это будет свободная литература, потому что не корысть и не карьера, а идея социализма и сочувствие трудящимся будут вербовать новые и новые силы в её ряды. Это будет свободная литература...»3 и т.д.

Вот, собственно, и всё.

Основная тема и идея статьи Ленина, как видим, — идея свободы пролетарской литературы. Пролетарского искусства вообще. Тем, кто готов возразить («Вы хотите подчинения коллективности такого тонкого, индивидуального дела, как литературное творчество! Вы хотите, чтобы рабочие по большинству голосов решали вопросы науки, философии, эстетики!»4), автор отвечает:

« — Успокойтесь, господа! Во-первых, речь идёт о партийной литературе и её подчинении партийному контролю. Каждый волен писать и говорить всё, что ему угодно, без малейших ограничений. Но каждый вольный союз (в том числе и партия) волен также прогнать таких членов, которые пользуются фирмой своей партии для проповеди антипартийных взглядов»5.

Это утверждение вполне справедливо для многопартийной стихии, но оборачивается жесточайшей несвободою — при установлении диктатуры одной партии. В 1905 году, когда писалась статья, этого страшного неизбежного следствия партийного диктата, пожалуй, никто не предполагал всерьёз — но сам Ленин, конечно, знал, чего он хочет, предупреждая: «...литературное дело должно непременно и обязательно стать неразрывно связанной с остальными частями частью социал-демократической партийной работы. Газеты должны стать органами разных партийных организаций. Литераторы должны войти непременно в партийные организации. Издательства и склады, магазины и читальни, библиотеки и разные торговли книгами — всё это должно быть партийным, подотчётным»6 . Что и было осуществлено в первое десятилетие большевицкой власти. И оказалось: говорить можно только то, что разрешается партией, но не абстрактным многоликим множеством, а руководством. И не вообще руководством, а прежде всего — вождём. Это общеизвестно.

Для любого партийного идеолога в такой практике нет никакого обмана, нет противоречия с утверждениями ленинской статьи, ибо каждый готов был повторять и повторять: свобода творчества есть осознанная необходимость служения партийному делу. Почему так? Потому что партия обладает абсолютной истиною, передовым учением, и ведёт человечество ко всеобщему счастью. Логика непрошибаемая. И по-своему прав был М.А. Шолохов, позднее утверждавший от имени советских писателей: они следуют зову сердца, а сердца их принадлежат партии. Он выразил иными словами всё тот же принцип свободы партийного искусства. Ведь именно так: следующий велению сердца — не может быть несвободным.

Оставим в стороне вопрос об искренности многих художников, державшихся в своей практике подобных убеждений: тут речь о принципе, а не о реальности жизненной. В реальности-то ведь всегда всего понамешано.

Но вот что: как только речь заходит о велении сердца, разговор неизбежно возносится на уровень религиозного осмысления предмета этого разговора. В данном контексте сердце есть несомненно религиозная категория, и здесь вполне применимо суждение святителя Тихона Задонского: «Сердце здесь разумеется не естественно, поелику есть начало жизни человеческия, как философы разсуждают, но нравоучительно, то есть внутреннее человеческое состояние, расположение и наклонение. Тако разумеется оное апостольское слово: «сердцем веруется в правду» (Рим.10,10) и пророческое оное: «рече безумен в сердце своем: несть Бог» (Пс. 13,1). Сердце естественно рассуждаемое, поелику есть начало живота человеческого, у всех равно, то есть у добрых и злых, якоже и прочие естественные уды; но нравоучительно разумеваемое не равно есть, но у иного доброе, у иного злое, и проч.»7

Возражение предугадывается легко: правомерно ли приложение подобных категорий к атеистической идеологической системе? Правомерно, поскольку и сам атеизм зарождается именно в сердце, как сказал о том только что процитированный Псалмопевец, но партийная-то коммунистическая система не есть чисто атеистическая (да и существует ли таковая?), а дьявольская пародия на религию.

О религиозных претензиях этой идеологии проговорился, например, Луначарский, рассуждавший в 1906 году о тех же «задачах социал-демократического художественного творчества»: «Социал-демократия не просто партия, а великое культурное движение. Даже величайшее из до сих пор бывших. Только могучие религиозные движения могут быть отчасти приравнены к нему»8. И само искусство Луначарский мыслил именно как продукт религиозного творчества: «...социал-демократическое искусство возможно в том же смысле, как христианское искусство, буддийское или эллинско-языческое»9. В 1925 году в примечании автор уточнил: «Теперь, конечно, это относится только к коммунизму»10. Куда как ясно.

Опять-таки это уже общеизвестно: коммунистическая идеология имеет свою веру (в светлое будущее), своё писание (труды классиков марксизма), свою церковь (партия), своих святых подвижников (самоотверженные борцы за партийное дело), своих еретиков (оппортунисты), свои понятия о безсмертиии (безсмертие партийного дела), даже свои мощи (в мавзолее) и т.д. Религиозные основы этой идеологии заложил ещё предтеча Ленина, Чернышевский. В этой идеологии, как в кривом зеркале, отразились истины Православия — и неизбежно исказились, опошлились, ибо, повторимся, в идеологических построениях коммунистической доктрины отсутствует то, что только и может придать жизненность любой религии: вера в Творца-Вседержителя. Поэтому когда мы говорим о религии коммунизма, то всегда подразумеваем: речь идёт о псевдорелигии.

Внешняя похожесть тоталитарного коммунистического учения на религию привела в период его отмирания к парадоксальному последствию: начавшее вновь утверждаться в умах людей Православие некоторыми либеральными праздномыслами было приравнено к новому тоталитаризму. Люди так привыкли, так насмотрелись в кривое зеркало, что уже не смогли истинно воспринять то, что виделось им в неискажённом облике: им всюду мерещились только кривые формы. Стало казаться: именно Православие подражает уходящему деспотизму. Доходило до курьёзов: некая самонадеянная журналистка, услышав от церковного деятеля обращение «Братья и сестры!», заявила, что Церковь явно заимствовала это обращение у Сталина, тем обнаружив свои тоталитарные стремления. Но Церковь обращалась так к народу всегда, и бывший семинарист Джугашвили в своей речи по радио 3 июля 1941 года лишь воспроизвёл то, что отложилось в его памяти со времён пребывания в Тифлисской семинарии. И вот мы видим: логика оказалась вывернутой наизнанку, причины смешались со следствиями, подлинник стал восприниматься как копия, подражание.

Это имело ещё одно последствие, коснувшееся литературоведения. Либеральные критики, возражая против необходимости православного осмысления национальной культуры, принялись утверждать: прежде цитировались классики марксизма, теперь Евангелие и Святые Отцы — изменились лишь внешние приметы, а суть осталась неизменной. Нет, скажем, изменилась именно суть: всё-таки между Христом и Лениным различие не внешнее. И потом: православный человек всегда опирался на Высший авторитет, чтобы не сбиться в своих духовных исканиях. Коммунистические идеологи скопировали этот приём, но поскольку марксизм ложен, то и их подражание оказалось несостоятельным. Православие же продолжает стоять на том, на чём стояло и гораздо ранее появления марксистских догм: на догматах вероучения. Есть ли различие между догмами и догматами? Догмы порождены мудростью мира сего, догматы раскрываются в Божественном Откровении. Кто не сознаёт несходности этих понятий — с тем разговор бесполезен. Но скажем все же: если шут, клоун изображает какое-либо действие в нелепом виде, то это ещё не значит, что само действие в подлинном образе смешно и бессмысленно.

Пародийность коммунистической идеологии привела к одному весьма существенному недоразумению: к отвержению секулярным сознанием понятия свободы в Православии. В самом деле: Православие понимает свободу как следование воле Творца, как подчинение воли человека Божьему Промыслу: «Да будет воля Твоя». Но в конце концов — не всё ли равно, какой деспот будет ограничивать свободу: коммунистический диктатор или Бог (да и не Сам, а в лице церковного иерарха)?

Недаром ведь тот же Мережковский видел в любой форме теократии признак разложения религии.

Мережковский, если вновь вспомнить его идеи, смешивал и отождествлял последствия католического папистского догмата и реальную практику в православной жизни. Жизнь же всегда расходится с идеалом, допускает отступления от догматической чистоты. Поэтому важно: то или иное действие есть следствие вероучительного установления или отступление от такового. Деспотия в католическом папоцезаризме есть выражение догматической стороны католицизма. Деспотия, допускаемая в практике - православной жизни, есть отступление от основ Православия.

Свобода в безбожной доктрине предполагает подчинение некоей абстрактной, бессодержательной и безликой необходимости, безразличной к человеку и вообще к чему бы то ни было. Уж если применять к ней религиозные понятия, то её можно уподобить жестокому слепому року. По сути: в подчинении себя человеком такому року — какая может быть свобода?

Воля Творца, Промысл Божий, действует неизменно во благо человека (понимает то человек или нет — проблема иная). Ибо: Христос есть путь к спасению, и истина, и жизнь (Ин.14,6), ибо Бог во всём прав и нет неправды в Нем (Втор.32,4). Познание такой Истины делает человека свободным (Ин.8,32), поскольку это познание собственного духовного блага. Бог есть любовь (1Ин.4,8), а не жестокая необходимость, и в любви не может быть принуждения и несвободы. Бог настолько возлюбил человека, что дал ему возможность не верить в Него Самого, противиться Его воле. Но как только человек отвергнет любовь и волю Творца — он тут же становится несвободным. Эта Истина постигается не рассудком, обосновывается не логическими построениями — но одною лишь верою. В том и невозможность полемики о свободе между верующим и рационалистом: они неизменно станут разговаривать на разных языках, пребывать на разных уровнях близости к Истине.

«Осознанная необходимость» же — не обладает промыслительной волей, от неё невозможно ожидать любви, её нельзя просить о помощи, ибо ей нельзя молиться.

С этим связана и проблема понимания свободы художественного творчества. Для православного художника — свобода отождествляется со служением воле Божией, то есть со служением Божьей любви к человеку, и в том служении отождествляется с проявлением и собственной любви к Создателю.

Свобода в коммунистической идеологии мыслится как служение партийному делу — и поэтому как непременное служение вражде, ненависти, которую несёт в себе эта идеология (а она ведь основана именно на идее классовой вражды, от какой, по «необходимости», никуда не деться).

Религиозные претензии партийной доктрины призвана обеспечивать в искусстве теория социалистического реализма. О нём разговор особый.

Социалистический реализм, как основной (и единственный) творческий метод советской литературы, требует от художника правдивого, исторически конкретного отображения действительности в её революционном развитии и имеет целью коммунистическое воспитание трудящихся. В этой столь знакомой всем формуле как будто нет ничего об эстетических критериях — но всё определение метода и выражает такой критерий: художественно то, что соответствует данному набору требований. Так и во всякой идеологизированной системе: постулат «поэтом можешь ты не быть, но подчиняться установке обязан» становится формулой высшей меры качества.

Неверным было бы утверждение, что соцреализм не дал высокохудожественных произведений — нет: в этой системе работали и художники высокого уровня дарования: М. Горький, поздний Маяковский, А. Толстой, М. Шолохов, А. Фадеев, А. Твардовский, Ф. Абрамов и многие ещё.

Иное дело, что сама система не была рассчитана на высокий уровень художественной формы и допускала поэтому и существование таких литераторов, как С. Бабаевский, В. Кочетов или И. Шевцов. Система соцреализма приводила в силу этого к иссыханию таланта, печальным примером чего стала творческая несостоятельность в конце литературного пути Фадеева и Шолохова.

Важнейшим требованием в соцреализме стала коммунистическая партийность творчества, понимаемая как высшая форма народности. В пародийной коммунистической псевдорелигии это было имитацией воцерковлённости искусства.

Партийность в соцреализме многопонятийна. Она выражается и в непосредственном изображении партийной работы, в восславлении партии. Примеры у всех на памяти: Павел Власов, прямо называющий себя «человеком партии» и излагающий на суде партийную программу, с её «минимумами» и «максимумами»; гимн партии в поэме Маяковского о Ленине; партийное руководство коллективизацией в «Поднятой целине» Шолохова и т.д. и т.п. Стоило, вспомним, Фадееву чуть-чуть недотянуть в этом смысле при создании начальной редакции «Молодой гвардии» — как ему тут же было указано на это самой партией.

В соцреализме партии отдаётся решительное предпочтение перед отдельным человеком. О том откровенно проговорился Маяковский: «Единица! Кому она нужна?! <...> Единица — вздор, единица — ноль» (4,136-137). Именно поэтому социальный коллективизм, превознесённый коммунистическими идеологами, сущностно отличен от соборности, церковного единства. В Православии каждая личность, неслиянная с прочими в соборном нераздельном единстве, составляет высшую абсолютную ценность для Создателя.

«Но Он сказал им следующую притчу: Кто из вас, имея сто овец и потеряв одну из них, не оставит девяноста девяти в пустыне и не пойдёт за пропавшею, пока не найдет ее? А нашед возьмет ее на плечи свои с радостью; И пришед домой, созовет друзей и соседей и скажет им: порадуйтесь со мною, я нашел мою пропавшую овцу. Сказываю вам, что так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии» (Лк. 15,3-7).

Вот это как раз никогда не будет понято теми, кто обладает рассудочным коллективистским, а не соборным сознанием. Мудрость мира сего останется в растерянности перед подобной мудростью Откровения.

Но мало показать партию, воспеть её — необходимо и раскрыть во всей структурно-образной системе произведения то, что партийная работа ведёт к улучшению жизни трудящихся, к историческому прогрессу. Именно это было точно выражено в словах гимна Советского Союза: «Партия Ленина, сила народная, нас к торжеству коммунизма ведёт». Просто до гениальности.

Конечно, то не следует понимать упрощённо: как непременное изображение в конце всех событий земного рая, какой создаёт партия своей деятельностью (хотя и такое случается, как, к примеру, в фильме «Кубанские казаки»), но как хотя бы один, пусть и небольшой шажок, но к светлому будущему.

Допустим, в повести Горького «Мать» таким шажком становится пробуждение классового сознания пролетариата и начало сознательной борьбы его за будущее райское блаженство. Описание в начале произведения адской кромешной тьмы, в которой пребывают обитатели рабочей слободки и ужас которой они не сознают, также отражает именно принцип партийности: рай познаётся и в контрасте с этим адом и в идее необходимости борьбы за светлое будущее, чем, собственно, и озабочена партия. Сама борьба восходит по теоретическим ступеням, от простого к сложному: от экономической формы (история с «болотной копейкой») через политическую (первомайская демонстрация) к идеологической (речь Павла на суде), высшей, по марксистской теории, форме классовой борьбы. Это явное проявление исторического прогресса.

Принцип партийности требует от художника сознательного отстаивания интересов трудящихся. Писатель обязан показать, что «трудящиеся» всегда абсолютно нуждаются в улучшении своего положения, чему абсолютно мешают «эксплуататоры». Это особенно важно для исторического жанра, когда непосредственной партийной работы показать в силу объективных причин нельзя. Эксплуататор всегда не прав, и не может быть правым, ибо всегда за ним стоят силы зла, даже если он внешне в чём-то и привлекательный человек. Конечно, при достаточном таланте автора всё будет выглядеть не столь примитивно, но в основе-то своей эта идея должна быть выражена непременно. «Кто не с нами, тот против нас» — это один из основополагающих принципов отображения жизни в соцреализме.

И вновь мы видим бесовское пародирование слов Спасителя: «Кто не со Мною, тот против Меня; и кто не собирает со Мною, тот расточает» (Мф. 12,30). Христос говорит об абсолютной Истине, Он Сам есть абсолютная Истина, и противостояние таковой не может быть относительным, но неизменно всецелым. Коммунистическая идеология на место абсолюта ставит свою относительную идею (учение о классовой борьбе и т.п.), и противодействие ей также считает абсолютным злом. Но относительной-то идее нельзя противиться как абсолютной. Даже к врагам (в том числе и классовым) христианин должен относиться с любовью:

«А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного...» (Мф.5,44-45).

Коммунистические идеологи придают абсолютное значение словам Христа «кто не со Мною, тот против Меня» в приложении к самим себе, к своей относительной идее, именно потому, что они создали религиозную систему мировоззрения (пусть даже и ложно религиозную), потому что видят в ней истину абсолютную.

Соцреализм вообще требует от художника марксистского воззрения на жизнь, на все проявления реальности. Марксистский анализ описываемых событий — непререкаемое условие социалистического искусства, одно из проявлений принципа его партийности. Как курьёзный пример можно вспомнить требование и попытку ряда критиков проанализировать булгаковского «Мастера и Маргариту» с позиции расстановки классовых сил в событиях романа — требование нелепое, но с серьёзной попыткой осуществления. Просто марксист ничего, кроме марксизма, знать не желает.

В соцреализме не может быть никакого плюрализма. Так он пытается противостать некоторой расплывчатости, релятивности мировидения в реализме вообще. И в том опять-таки пародирует православное миропонимание. А разница всё в том же, о чём уже много раз сказано: коммунистическая идеология навязывает как единственно истинную — идею, данную не в Откровении, а порождённую человеческим рассудком и оттого не могущую быть абсолютною. И навязывает силою, а не призывом к свободному следованию ей.

Принцип партийности осуществляется и прямым участием литературы в партийной борьбе. Тут — непосредственное исполнение ленинского требования. Порою это имело откровенно примитивное проявление: партия борется за рост самосознания пролетариата — Горький пишет для рабочих «очень своевременную книгу» (Ленин); партия ставит задачу индустриализации — появляются книги с соответствующими названиями: «Цемент», «Сталь и шлак», «Гидроцентраль» и т.д.; партия начинает освоение целинных земель — всё искусство принимается воспевать «покорителей целины»... Можно возразить: искусство и вообще всегда отражает жизненные реалии, поэтому если кто-то поехал на целину, писатель может писать о том и без партийных директив. Так-то оно так, да почему-то никто, следуя правде жизни, не показал губительность этой целинной авантюры для народа, для природы, для хозяйства страны, наконец. Партия тогда мыслила иначе. А правда в соцреализме определяется идеями партии.

Но вообще правдивость изображения жизни в соцреализме (как в реализме всё же, хоть и социалистическом) есть одно из принципиальных требований к художнику. Эта проблема заключается вовсе не в том, что правда устанавливалась партийными установлениями — тут вопросов нет, всё ясно, — а в самом принципе отбора, то есть, в конечном счёте, в принципе миропонимания и выделения из жизненной многосложности важнейшего и характернейшего в ней с точки зрения художника. Скажем в который раз: в реальности всё перемешано, доброе и злое. Что есть сущностное, а что лишь видимость? Всё отдаётся на полный произвол художника, и это стало, как мы помним, одной из важнейших причин кризисных тенденций в реализме. Соцреализм сделал попытку направить эстетический отбор в искусстве в строго определённом направлении.

В этом смысле соцреализм может стать для почитателей диалектики хорошей иллюстрацией закона отрицания отрицания: неразрешимое в критическом реализме преодолевается на новом витке развития искусства.

Принцип правдивости отображения жизни заключается в соцреализме в том, что жизнь должна преимущественно показываться не такою, какова она есть, а такою, какою она должна быть. Социалистический реализм стал для многих художников искреннею попыткою обрести то, чего не мог дать реализм критический: основу для жизни созидательной, а не для отвержения её. Стремление по природе доброе, но в лживой системе оно оборачивалось неизбежной ложью.

Так, в послевоенные годы на российских полях бабы порою, выбиваясь из сил, пахали на коровах (позднее, когда было разрешено, искусство показало и это), но на страницах романов и повестей того времени, на киноэкранах, на живописных полотнах — земля покорялась «железному коню».

Соцреализм пытался решить проблему положительного героя, положительно прекрасного человека в новых социальных условиях. Но как быть с конфликтом, какой необходимо должен определять развитие действия? Для великих мастеров реализма это была едва ли не труднейшая задача, в полноте своей, быть может, не решённая. Соцреализм нашёл выход: в конфликте хорошего с лучшим. Или вообще в идее бесконфликтности социалистического бытия. Такая теория имела место в советском искусстве, вокруг неё велись многие споры, в крайних своих проявлениях она была отвергнута, но поскольку она отражала саму природу соцреализма, полностью изжить её в рамках этого направления оказалось невозможным — необходимо было отвергнуть установленные жёсткие каноны. Правда, это вело к кризису самого метода. В соцреализме же всё ограничивалось показом конфликта растущего нового, передового с отживающим и косным (которое когда-то ведь тоже было передовым). В соцреализме: партийная работа может иметь некоторые недостатки, но они преодолеваются самой партией, и непременно преодолеваются.

Порочность соцреализма проявилась в том, что он, согласно марксистской теории, переносил конфликт между добром и злом из внутреннего бытия личности во внешнюю социальную среду. Это весьма упростило проблему, создало иллюзию, будто она решаема посредством внешних действий и преобразований, какие осуществляет, разумеется, партия.

Навязывание соцреалистического принципа правдивости стало основою мифотворчества в соцреализме. Именно на основе этого принципа творилась советская история: она показывалась не такою, какою была, а какою должна быть. Вспомним один частный пример (а в нём, как в капле, всё и отразилось): когда журналист Кривицкий, описывая подвиг двадцати восьми панфиловцев, приписал политруку ставшие затем крылатыми слова «Велика Россия, а отступать некуда: позади Москва», то даже у партийного руководства возник вопрос: а как журналист узнал о тех словах, если все погибли (тогда ещё не было известно, что погибли не все)? Ответ был поразителен: именно такие слова должен был сказать коммунист, вдохновляя бойцов. И начальство с тем согласилось.

Соцреализм требует от художника пристального внимания к росткам нового, лучшего. Отсюда вытекает и принципиально новое понимание типического: типично в жизни то, чему принадлежит будущее. Вряд ли, к примеру, для российского пролетариата в начале XX века был характерен Павел Власов, но Горькому очень хотелось, чтобы таких было много в будущем, — и он выводит своего героя именно как тип передового рабочего.

В соцреализме преобладает, царит исторический оптимизм. Если писатель достаточно талантлив, он может позволить себе даже изображение трагических обстоятельств, но он обязан выразить веру в конечное торжество социальной справедливости. Пусть трагедия, но всегда — оптимистическая. Примерами советское искусство преизобилует.

Жизнь всегда отображается в революционном развитии, от низших форм к высшим. Доказать неизбежность победы партии в её борьбе за светлое будущее — священный долг художников соцреализма. Так должен проявляться сам историзм художественного мышления, необходимо присущий всякому реалисту вообще, но в соцреализме обретающий партийную нормативность.

Нет нужды доказывать, что стремления героев соцреализма всегда соответствуют революционным (социалистическим, коммунистическим) идеалам, точно выверенным по марксистской теории. Личное, частное, внутреннее переживание, не связанное с общественными проблемами, в соцреализме — нежелательно. Стоило, например, Б. Окуджаве выразить в своих песнях сугубо интимные эмоции, далёкие от необходимо партийных, как он тут же был обвинён в мещанстве: именно по идеологической логике соцреализма.

Но чтобы было не слишком уж сухо, в соцреализме допускалось присутствие революционно-романтических настроений.
Эту идею внедрил Горький, и по понятной причине: сказалось неизжитое с раннего периода тяготение к романтическим характерам и образной символике. Правда, такая особенность некоторых произведений соцреализма есть лишь частность, для всего соцреалистического искусства не непременная.

Марксистскому мировоззрению, которого, хочешь - не хочешь, всякий соцреалист обязан был держаться, присуще классовое понимание бытия.

В искусстве это отражалось в непременном следовании принципу социального детерминизма. Не свободный от общества (по марксистской догме) человек неизбежно зависит от собственной классовой принадлежности. Он не может действовать вопреки этой принадлежности. Во всех произведениях о колхозном строительстве все «кулаки» только и делают, что вредят любому доброму начинанию: ибо — кулаки. Они не могут стать хорошими людьми по самой классовой природе своей. Вспомним тех же кулаков в «Поднятой целине». Или: в «Молодой гвардии» фадеевской: кто пошёл служить немцам в полицаях? — негодяй Фомин, и всё по той же неистребимой кулацкой своей сущности. Отсутствие рабоче-крестьянского происхождения сильно вредит человеку во всех произведениях соцреализма. У Фадеева же: рефлектирующий Мечик (роман «Разгром») не способен всецело отдаться революционной борьбе — да и нелепо ждать того от расслабленного интеллигента. Примеры можно множить до бесконечности.

На завершающем этапе соцреализм в значительной мере начал служить тому классу, который чаще всего именуют теперь номенклатурой (партийно-бюрократическое руководство). Именно это понятие стало обозначаться привычным словом партия. Главным апологетом номенклатурной идеологии был В.А. Кочетов. О чем бы он ни писал, он восславлял неизменно номенклатуру.
Вершинными в этом отношении являются романы писателя «Секретарь обкома» (1961) и «Чего же ты хочешь?» (1969).

Все эти особенности соцреализма служили одной из важнейших задач коммунистического строительства — воспитанию нового человека. В основе своей это воспитание было направлено на разрушение самого понятия христианской личности, искоренение из сознания и подсознания памяти об образе и подобии Божием в человеке, на внедрение в души человеческие идей советского обезличивающего коллективизма, всецело подчинённого партийному диктату. То, что эта заданность неосуществима в полноте, что духовные стремления личности неистребимы, — показала живая жизнь народа. Но и сделано было немало. Именно советское обезбоживающее воспитание обусловило успехи начинающейся постмодернистской деградации культуры в конце XX столетия.

Коммунистическая идеология утверждала прежде всего принципы социалистического гуманизма. Логика его проста: поскольку человек есть продукт общественного развития, субъект социально детерминированный, а отживающие социальные условия достойны лишь полного отрицания, то отрицанию подлежит и тот, кто такими условиями был сформирован. То есть: ценностью обладает не всякая индивидуальность, но только та, которая включена в дело социального прогресса и служит революционному преобразованию действительности. Кто не служит тому - неизбежно враг, а, «если враг не сдаётся, его уничтожают». Этот военный принцип был перенесён основоположником соцреализма в сферу социалистического строительства и идеологически подкрепил её бесчеловечные проявления. Весь ГУЛаг опирался на идею социалистического гуманизма.

Чтобы человек нового общества мог чётко ориентироваться в сложных обстоятельствах жизни, соцреализм создавал для него ясные и высокие образцы для подражания. Тут использовалась давняя особенность культуры: выстраивание человеком своего жизненного поведения по литературным шаблонам (вспомним пушкинских героев, Татьяну Ларину или персонажей «Метели»). Первым в литературе нового времени к этому прибегнул классицизм, выводя примеры для всеобщего подражания, соответствующие его идеологии. Собственно, эта традиция опирается на практику житийной литературы. Секулярная культура воспользовалась тем для своих целей, но образцы нередко формировала и ложные. Соцреализм, как отражение коммунистической псевдорелигии, не мог не создать собственной агиографии, используя ищущую потребность человека «делать бы жизнь с кого». Теперь указывалось, с кого: с товарища Дзержинского, с Павки Корчагина, с Павлика Морозова, с молодогвардейцев, с рабочей династии Журбиных и т.д. Нельзя сказать, что все предложенные эталоны были сплошь дурны. Поскольку многое в них опиралось на принципы «общечеловеческой морали», а она, хотели того идеологи или нет, естественно восходит к христианским заповедям, то соцреализм внушал людям и много доброго. Но даже доброе — строилось на песке безбожия и оттого рухнуло во многих душах, лишь только ослабли тиски идеологии. Навязчивый дидактизм, столь свойственный соцреализму, всегда вызывает в человеке внутреннее отторжение, хотя бы и внушались добрые побуждения.

Вообще перед соцреализмом была поставлена задача: создать своего рода «учебник жизни». Этим занимался ещё Чернышевский, романы которого должны быть по праву названы первыми произведениями соцреализма. Это же увидел Ленин в горьковской «Матери», назвавши её «очень своевременной книгой». И то же можно отметить и у всех творцов советской литературы (в какой мере это удавалось — вопрос иной).

[Шелест]

Из книги прот. Александра (Шаргунова) "Культура и антикультура":
Настоящее искусство, как сказал Лев Толстой, мистично. А мистика, как известно, бывает разная. Искусство -- выход на встречу Ангелам и бесам одновременно. Больше -- бесам, которые выдают себя за Ангелов света.
Больше -- бесам, потому что человеку, горделиво стремящемуся к небу с не очищенным подвигами покаяния сердцем, более естественно вступать в соприкосновение именно с такого рода духами. Мистика часто входит в моду, аскетика -- никогда, отделение одного от другого становится всё более трагичным.