Вот такая разная жизнь - рассказы ⇐ Литература

[Маришка]

Наталья Евгеньевна Сухинина

ЖЕРТВА ВЕЧЕРНЯЯ

Ранняя литургия в Преображенском храме Верхотурского мужского монастыря. Я пришла чуть свет, но опять, как оказалось, позже его, незнакомого человека в высоких резиновых сапогах, старой линялой куртке. Он уже стоял перед алтарём по стойке „смирно“, как стоит на плацу вышколенный солдат перед строгим, вызывающим священный трепет, генералом. Вот уже пятый день я живу в монастыре, и пятый день этот человек меня опережает. Прихожу – он уже на службе, ухожу – он ещё стоит. Вытянут в струнку, внимателен, благочестив. Как удаётся ему, будто забыв обо всём на свете, растворяться в молитвенном состоянии? Зову на помощь настоятеля.
– Степан! – сразу вычисляет игумен Филипп. – Он у нас бригадир трудников. Жизнь – хоть роман с него пиши. Но это если сам расскажет...
Настороженный взгляд слегка раскосых темных глаз, широкие скулы.
– Якут я. Степан Иванович Терехов, в монастыре давно живу. Даже и не знаю, с чего начать...
И начал с начала. Рассказал про первую любовь, школьную, незабываемую.
– Она самой красивой девочкой в школе была. Я на крыльях летал, счастливый был, аж голова кружилась. Ответила она мне на моё чувство, и понеслось, как это бывает, с тормозов сорвались оба. Догулялись до ребёнка. Опомнились, когда рожать срок подоспел. Она в слёзы: „узнают, все узнают, засмеют“... Родила и оставила в роддоме. Но Якутск город небольшой, шила в мешке не утаишь.
Первый опыт нравственного выбора. Это уже потом, повзрослевшие и наошибавшиеся, мы узнаем, что есть такое словосочетание, требующее серьёзного труда души. Тогда, в ту далекую пору великой любви к самой красивой девочке Якутии, нравственный выбор сделала мать Степана.
– У тебя есть сын, – сказала ему.
Забрала из роддома крошечный свёрток и стала растить. Жили они бедно, долго без своего угла. Степан мальчиком намыкался по интернатам. В казённых стенах, под казённым одеялом, когда сопели рядом уснувшие друганы, любил помечтать о собственном доме.
В восьмом классе мечта становится такой неотступной, что Степан возвращается к матери, берёт в руки топор и – стоит дом. Теперь это кажется нереальным, фантастическим, но дом он построил. В этот дом, построенный руками Степана, и въезжает свалившийся на его голову сын. Это было самое счастливое время. Свой дом, молодая мать, подрастающий здоровый ребёнок. Сколько раз потом он вспоминал короткую ту пору, как сгусток жизненных радостей и благополучия. Как луч солнца, как апофеоз прекрасного бытия. Промелькнуло, чиркнуло по биографии, и затерялось на дорогах жизни.
Конечно, та красивая девочка женой не стала. Он окончил школу, поступил в Якутский университет. Женился. После университета попал на хорошую работу. Жить бы да радоваться. Но просочилась худая весть – жена ему изменила. Молодость горяча, горда и чересчур справедлива. Хотелось упоительной правды, бескомпромиссной философии. Не смог простить.
– Я не смог простить. Я оставил эту женщину. Потом была пора зализывания ран. Гордое сердце требовало к себе повышенного интереса, и попалось на этот интерес как на цепкий крючок на прочной леске. Женщина, брошенная мужем, приехала на Север тоже зализывать свои раны. И ей хотелось устроить жизнь, создать семью. Как в песне: „вот и встретились два одиночества...“ Встретились и, не долго думая, бросились в объятья друг к другу, перечёркивая каждый своё ненавистное одиночество и каждый свою прошлую незадавшуюся жизнь. Степан к этому времени не бедствовал. На Севере, если работать, не станешь считать копейки до зарплаты.
– Давай переедем ко мне в Иваново, – попросило одно одиночество у другого.
– Давай, – легко согласилось северное одиночество. Они уехали в новую, заманчивую жизнь. Она, жизнь, сначала оправдывала возложенные на неё надежды. Степан пошёл прорабом на стройку. Толкового якута оценили быстро и по достоинству, Платили хорошо. Но накатанная, благополучная жизнь – плод фантазий и плохо ориентирующихся в реалиях бытия людей. Конфликт с начальством. Не стерпел, не выдержал, нагрубил. Такое редко кому нравится. Степанов шеф в момент разжаловал Степана в рабочие. А тому хотелось утешения, он так рассчитывал на него в доме жены. Но началось невообразимое. Жена и тёща принялись упрекать Степана в неумении жить, в нехватке денег. Он огрызался, конечно, но силы были неравны. И два одиночества, не успев прорасти друг в друге благодарностью, бережностью и участием, встали, всклокоченные, в боевую стойку, финиширующую к борьбе. Наверное, Степан не борец...
– Вы не борец, Степан?
– Не знаю. Я сразу понял, что тёща и жена задумали от меня избавиться. С деньгами-то я и сам себе был мил, а без денег... Жена твердила: поезжай в Москву на заработки, люди едут, хорошо устраиваются, надо крутиться... Куда я поеду, кто меня там ждёт, ни одной живой души у меня в столице не было. Да и боялся я этого города, там такая непохожая на Якутию жизнь.
Он противился сердцем, а жена подталкивала к двери – поезжай, устроишься, я к тебе приеду. Поехал. Но „Степаны из Якутии“ хоть и с хорошими руками, толковыми головами не очень нужны раскрученной столице. Он помыкался, помыкался без денег и без жилья, да и решил возвращаться в Якутию. Понял, что никто его обратно в Иваново не примет. А там, дома, его ещё помнят, там есть родные, мать, сын. Дал жене в Иваново телеграмму:
„Вышли денег на дорогу в Якутию“. Ответа не дождался. Он облюбовал себе для ночлега Домодедовский аэропорт. Там всегда много народа, рейсы часто задерживаются, можно затеряться в многолюдье и не попадаться на глаза стражам порядка. Деньги кончились совсем. Вчера ещё выпил стакан чая с куском засохшей булки в домодедовском буфете, а сегодня уже кружилась от голода голова. Может, сегодня будет телеграмма или перевод? Не было. Может завтра? Но её не будет и завтра.
Конечно, его тут же вычислил намётанный глаз криминального домодедовского завсегдатая. Предложил услугу: продай ящик „Мальборо“, будут деньги. Продал. Потом еще. Потом запил от дармовых червонцев.
Похмелье было тяжёлым и – в последний раз... Криминальные завсегдатаи демонстрировали „высокие образчики“ мужской дружбы. И опять хотелось есть, и бутерброды с сыром в домодедовском буфете казались самым желанным на свете лакомством. Голод не тётка...
– Начинается регистрация на рейс...
Оживление, суета у стойки. Сиротливая дорожная сумка в черно-серую клеточку. Чья? Никто не смотрит. Так хочется есть. И выпить. И закурить. И, конечно, улететь в Якутию. Но это потом, а сначала бутерброд с сыром, два, три бутерброда... У бесхозной сумки сразу нашлась хозяйка. Она закричала, схватила Степана за руку, стала хлестать его по лицу. Милиция в аэропортах мобильная. Уже через полчаса за „попытку украсть дорожную сумку“ Степана Терехова везли в наручниках в Матросскую тишину.
Он никогда ничего не читал про ад и адские мучения. Он никогда серьёзно не относился к этим понятиям, да и Господа не вспомнил ни разу в превратностях своей жизни. Но почему, почему, первые слова, произнесённые им тихо, больше сердцем, чем губами, были: „Господи, помилуй!“ Смрад, вонь, матершина, духота, бесовский хохот, бесстыжее любопытство. Ад... И – „Господи, помилуй“. Первый раз в жизни. Шутки и забавы преступного мира. На столе рыба, ровные небольшие куски. Бери, ешь. Сколько? Сколько хочешь. Съел два куска. Надо один. Один! Бьют. Пять мисок серой тюремной каши. Ешь. Съел одну. Ещё ешь. Ещё съел одну. Ещё... Больше не могу. Нет, ешь! Бьют. Но эти шалости – невинные утехи в сравнении с другими. Господи, помилуй! Больше всего он боялся ночи. Первая попытка его „опустить“ успехом у братанов не увенчалась. Он не смыкал глаз, он даже не ложился на нары, сидел на корточках у параши. Вторую ночь силы его уже покидали, но он знал – стоит забыться – на него набросятся и тогда ему уже не отбиться.
Несколько ночей не спал. А тучи над ним сгущались. Злоба на жестокий мир, загнавший сюда, в нечеловеческие условия, злоба на обидчиков „ментов“, злоба на тех, кто разлюбил, предал, вылилась у сокамерников Степана в злобу против него, новичка, неискушённого скуластого якута и злоба эта била через край озверевших, искорёженных сердец и требовала, требовала выхода. Он подслушал разговор: сегодня ночью ему уже не отвертеться. Разработан целый сценарий, несколько человек окружат его и... и он займёт позорное место опущенного на нижних нарах. Они спали на нижних нарах, те, кого сломали, уничтожили, сделали уродами на всю оставшуюся жизнь. Только не это... Его уже заставляли шестерить и выбили зубы за отказ от этого поручения. Ему перебили ушную перепонку. Но только не это... Решение созрело мгновенно. Он хватает тупую бритву и начинает торопливо пилить ею по запястью. Тупая бритва, очень тупая, скорее... Но вот уже хлынула фонтаном спасительная алая кровь. Его везут в тюремную больницу. Перехитрил...
Но швы на руке, в конце концов, зарубцевались. Надо было возвращаться.
– Хата 708. Так называлась наша камера. По тюремному закону надо было возвращаться именно туда, откуда ушёл. Иначе убили бы. И опять скопившаяся после его „курорта“ злоба – с новым силой, новым, низменным удовольствием, выплеснулась в лицо Степана. Его били жестоко, не было живого места. Отработанный подлый вариант: один шепнул другому – Степан мент, следит за нами. Даже бросили через решётку записку, якобы, подписанную его именем с доносами на своих. Предатель. Опять нещадно били, самозабвенно, с удовольствием.
– Как же вы выдержали, как?
– А я молился... Откуда и сила взялась – молиться. Не учил никто, никто никогда не объяснял...
Есть опыт приобретённый, а есть генетический. Приобретённый – скорбей, измен, предательств, физических и моральных страданий. Генетический – молитвенного упования. Может, когда-то давно прабабка Степана Терехова молилась истово в безысходности своего изболевшегося сердца. И молитва впечаталась в плоть, вошла в формулу крови и потекла по жилам – к потомкам. К нему, Степану Терехову, избитому, харкающему кровью у тюремной параши.
– Господи, помилуй!
А дальше чудо. С вытаращенными от ужаса глазами, воровато оглядываясь, подполз к нему ночью, когда измотавшиеся от мести зеки отрубились на своих вторых этажах нар – смотритель Тимоха.
– Слышь, ты, якут, я ничего не понимаю, крыша что ли у меня поехала? Голос мне был, явный голос. Чтобы я тебя защищал. Такой голос, которому не подчиниться страшно.
И он, Тимоха, подчинился. Стал защищать Степана, где хитростью, где педалированием своих законных прав.
Потом, после суда, его повезли в „столыпинском вагоне“ в Каширский централ. Там, в централе, он до дна испил горькую чашу тюремных будней. Сидел в изоляторе, в бетонном мешке с маленьким, будто в насмешку, оконцем. Валявшийся на полу матрац кишел вшами, и опять он молился, и опять „Господи, помилуй“ – не сходило с его губ. Так и жил. Страдал и молился. Скрипел зубами от отчаянья и взывал к Богу. Некрещёный, несчастный, всеми оставленный.
Освободился. Куда ехать? Некуда. Но не оставаться же на ступеньках Каширского централа? Дал телеграмму в Иваново, последней своей жене: „Помоги деньгами, освободился, хочу уехать в Якутию“. Не ответила. Послал телеграмму первой жене в Якутию. „Помоги!“ И опять он в Домодедово. Опять кругами ходят вокруг него смурные мужики с угрюмыми лицами. У них чутьё на сидевших. Опять готовы услужить... Помоги, Господи, избавь от их навязчивого участия. За ним уже следили, его пасли. Ну вот он, долгожданный перевод. Скорее, скорее, схватил деньги, бегом в кассу, на регистрацию, в самолёт.
Улетел. Москва „златоглавая“, Москва преступная... Москва жестокая, Москва чужая, он послужил ей сполна и теперь, сидя в самолёте, плачет от счастья, что распрощался с ней, с её заманчивыми посулами и изощрённой жестокостью. Белая, заснеженная Якутия с прозрачным морозом и щемящим чувством собственного дома. Чистый лист бумаги, на котором так хочется писать слова про любовь, надежду, веру и – будущее благополучие. Но мать умерла, сын вырос и увезён родственниками самой красивой девочки неизвестно куда.
– А жена? Вы простили её, Степан?
– Нет, глубоко в душе сидела обида. Но я пришел к ней, сказал: „Давай сойдёмся, попробуем“. Да только как волка не корми... Пожили чуть-чуть и опять загуляла. А я уехал на Лену строить домики для золотоискателей.
Уехал на Лену. Жизнь погнала дальше своего неприкаянного странника. Пытать счастья? Нет, скрываться от одиночества. Но именно там оно, одиночество, безжалостно ломало его душу. Казалось – впереди беспросвет, он никому не нужен, забыт, предан. Каждый день тяжёлая лямка. Он привык не бояться трудностей. Но зачем? Зачем ему всё это? Зачем деньги, зачем завтрашний день, зачем вообще он сам на берегу холодной Лены, кому нужна его жизнь и кому без него будет плохо? Бесовские пути бессмысленности бытия проворны, тонки, прочны и убедительны. Степан понял, что ему нечего возразить, бессмысленность жизни можно оборвать так быстро и так легко. Стал выбирать – как? Несколько вечеров он прикидывал, примерял к себе самоубийство без всякого душевного содрогания, даже с любопытством, даже с низменным удовольствием. После непродолжительной дискуссии с самим собой остановился на... „выпью стакан уксусной кислоты и брошусь в Лену для верности“.
– После первого глотка мне стало плохо, меня стало выворачивать наизнанку. Второй глоток одолеть не мог. Но хватило и одного, чтобы получить страшные ожоги желудка. Сценарий разваливался, до Лены мне уже было не добежать, страшные боли. И я стал, как когда-то в тюрьме, резать вены. Лезвие попалось на этот раз острое, одеяло в момент пропиталось кровью. Помутнело в глазах, круги, круги... Ну, ещё немного, ещё совсем немного и я освобожусь от злых пут земного, жестокого мира. И вдруг лучом в помутнённом сознании – что ты делаешь?! Грех! Остановись! А как остановиться, если уже хлещет кровь? Остановись! Господи, помилуй!
Вбежал перепуганный напарник.
– Скорую, скорее скорую...
В больницу его привезли в беспамятстве. Первое слово, которое он услышал, придя в себя: – Нежилец.
Но врачи ошибаются, если диагноз ставит Господь. Он выжил. Господь опять вернул его в земную жизнь, не поменяв, однако, её законы, не убавив громкости бранных и пустых слов, не сделав никого вокруг Степана добрее и чище. Прежняя жизнь.
– А вы, Степан, вы вернулись в неё прежним?
Степан молчит. Долго молчит.
Потому что сказать „прежним“ не хочет, а сказать „другим“, значит не рассказать, что было дальше. И он не отвечает на мой вопрос. Ожог кислотой спровоцировал серьёзную язву желудка. Лечили долго и потихонечку пошло дело на поправку. Стал почитывать газеты, журналы, отгадывать кроссворды. И попалось на глаза Степану Ивановичу Терехову брачное объявление. Женщина ищет спутника для совместной жизни. Надежда, она, как известно, умирает последней, и она никак и не хотела умирать, даже после того, как потерпела явное фиаско от прежних дам его доверчивого сердца. Заволновался, стал тщательно обдумывать стилистику письма. Так, мол, и так, одинок, но хочу создать семью. Началась переписка. „Надо бы познакомиться поближе“. „Я не русский, якут“. „Это неважно. Приезжай“. Едва поднялся с больничной койки, помчался по указанному адресу в Челябинск. Приехал. Женщина оказалась спокойной, расчётливой, небедной. Дом – большим, обставленным, благополучным. Степану выделили маленькую каморку. „Надо познакомиться поближе“. Он пылесосил ковры, поливал цветы, гулял с собакой, ходил в аптеку, менял в гостиной паркет. Семейное счастье со Степаном в планы расчётливой женщины не входило. Когда он попробовал намекнуть, что, мол, не за тем приехал, расчётливая женщина развела руками:
– Я не держу, уезжай!
– Вот, оказывается, какие бывают брачные объявления, – говорил он мне с удивлением.
А я удивлялась ему. Познавший „прелести Каширского централа“, человек оказался не искушён в самых банальных женских хитростях.
Всё. На этом он поставил точку в поисках семейного счастья. Уехал. Опять на стройку, зарабатывать и ни о чём не думать. Но стал пить. В водке глушил, топил все свои так мучающие трезвую голову вопросы – зачем живу, зачем? Однажды, после похмелья, шёл себе и шёл по тихой улице северного посёлка и вышел – к храму. Он помнит, как стоял несколько минут в растерянности, силясь понять, почему он так долго ходил мимо. Почему не поспешил сюда сразу же, как освободился. Почему, почему, почему...
Это было одиннадцатого октября. Накануне Покрова Матери Божьей. Под Её покров и шагнул Степан из ветра и холода северной непогоды.
– Я хочу окреститься, но у меня нет денег, я очень хочу, я отдам, я заработаю, окрестите меня в кредит.
Крещёным человеком вышел он опять в непогоду, опять в суету, опять во взбудораженный человеческими страстями мир.
Но уже новое время отмерял его календарь. Через несколько дней после Крещения он узнает, что в Свердловской области, в городе Верхотурье, есть монастырь, где нужны крепкие мужские руки. Он, не раздумывая, туда летит.
– Я инженер-строитель, образование высшее, согласен на любую работу – возьмите.
Его взяли в трудники. Дали койку в общежитии, зачислили на монастырское довольствие. И здесь, в Верхотурье, он впервые познал сладость горьких слёз от покаянной молитвы. Оказывается, так всего много надо выгрести из души, так о многом посокрушаться, пожалеть да подумать. Долго Господь ждал Своё заблудшее чадо, долго водил по земной, безрадостной пустыне, пока не подвел к дверям храма, не ткнул, как слепого котёнка носом, за его высокую ограду. Тебе сюда, несмышлёный и неразумный. За какими такими миражами гонялся ты по жизни, чего ищешь там, где пустота, зачем прислуживаешь своим страстям, лакейно прогибаясь перед их надуманной значимостью. Раскрой сердце, не таи своих слёз, омой ими собственные заблуждения, людскую злобу и жестокосердие...
– В монастыре уже не было искушений?
– Были, Бес держит крепко, не хочет выпускать добычу. Я уже здесь. Господи, прости, запил. Выгнали меня за пьянку, а я приду днём к раке праведного Симеона, упаду на колени, и плачу, плачу. „Неупиваемой Чаше“ молился. Скорби не оставляют, но только знаю я, каким оружием против скорбей воевать. Простили меня, опять вернулся. Радуюсь, работаю, а душа ликует. Да только враг радости не любит. Опять ведь запил, грешный, опять выгнали. Скитался, рядом с монастырём жил, приходил и скулил возле проходной - не гоните, простите. Упал перед настоятелем, плачу. Опять простили меня. И опять радуюсь, опять прошу у Господа, чтобы дал мне силы побороть грех, посрамить его. Сейчас новый настоятель пришёл, игумен Филипп. Назначил меня бригадиром трудников. По милости Божьей, подвизаюсь. Трудись и молись – закон монастырский. А что ещё для спасения надо?
Вечные истины постигаются не сразу. Путь к ним тернист и извилист. Но зато, какая радость, когда их глубокий смысл проникает вдруг однажды в изболевшуюся душу. Целительная благодать зарубцевала в одночасье многолетние язвы и укрепила иммунитет. Долго блуждала Степанова душа-странница, да обрела покой, вывернула на верную дорогу,
...Человек в высоких резиновых сапогах, линялой куртке, стоит на молитве. Стоит навытяжку, не шелохнувшись перед Царскими вратами, которые пока закрыты. Но вот они раскрываются, человек делает низкий поклон и опять вытягивается в струнку. Смотрю на его прямую спину и знаю уже, что это мой брат во Христе, раб Божий Степан. Якут, прибившийся к тихой монастырской пристани для молитвы и труда, для борьбы со страстями. Монастырь – клиника, где не произносят слово „поздно“. Господь не допустит по милости Своей неизреченной „летального исхода“ грешной души. Он будет очищать её скорбями, учить уму-разуму, благословлять промыслительными встречами, утешать „случайностями“ и, в конце концов, подведёт человека к очень важным, выстраданным словам. Таким, какие сказал мне Степан Иванович Терехов:
– Мне без Верхотурья не жить. Умирать здесь буду.
Говорят, уехал из монастыря отец Феофан, хороший батюшка, к которому Степан имел особое расположение. Степан скорбел и каждый день заказывал молебны, чтобы вернулся отец Феофан.
– Моя молитва слабая, так я молебны. Вымолил. Отец Феофан вновь вернулся в Верхотурье.
Плывёт, плывёт по храму молитва „Да исправится молитва моя, яко кадило пред Тобою, воздеяние руку моею, жертва вечерняя“... Душа ли жертва, жизнь ли жертва, слёзы ли перед алтарём жертвенным особенно солоны? Наверное, и то, и другое, и третье. Господь имеет силу соединять несоединимое. И в этом его непостижимая мудрость. Слёзы и радость, отчаянье и надежда, жертва и подарок. Нам ли разбираться в истоках этой несовместимости? Нет. Нам радоваться и благодарить. За возможность пусть вечерней, но все-таки успевшей до срока – жертвы.

[Лунная Лиса]

А я, – перехватывает инициативу отец Виктор, – тогда ещё только-только перебрался на постоянное жительство в столицу и поселился в доме с окнами, выходящими на соседний дом. С первого же дня я обратил внимание на окна дома напротив, во-первых, потому, что в одном из них разглядел молодую симпатичную девчонку, а, во-вторых, ничего другого из своих окошек, даже при всём желании, мне всё равно бы увидеть не удалось.

- Периодически я наблюдал, как она выходит на балкон, что-то там делает и потом возвращается домой, – продолжал отец Виктор. Со временем познакомился визуально и с её мамой, даже узнал, что та работает на АЗЛК. Жили они вдвоём в трёхкомнатной квартире, а я, словно в телевизоре, ежедневно наблюдал обычную рутинную жизнь обычной московской семьи. Наверняка и они, встречаясь со мной, узнавали своего соседа по окнам, но не здоровались. Не принято в больших городах здороваться с незнакомыми людьми.

И каково же было моё удивление, когда однажды на балконе возле молоденькой девушки я увидел парнишку в форме курсанта военного училища. Поначалу предположил, ну, или брат, там, или знакомый, но потом заметил в окошке, как они целуются, и понял. Пять галочек на рукаве его форменного кителя говорили, что курсант максимум через год станет офицером и ему нужна та, которая реально согласится поехать за ним на край света.

Курсант, прогостив несколько дней, уехал и больше не появлялся, а спустя несколько месяцев я заметил, что девушка понесла, и вскоре на свет появилась замечательная девочка. Появилась – и слава Богу, главное, что здоровенькая. Бабушка продолжала крутить гайки на конвейере и крутила бы до самой пенсии, но у нас случилась очередная революция, конвейер остановился, и бабушка оказалась на улице. Вот тогда и она закрутилась. Когда за твоей спиной две беззащитные и бесконечно дорогие тебе человеческие жизни, начнёшь крутиться. В одно место сунулась, другое. «Простите, но вы нам не подходите». Гайки крутить уже никому было не нужно, а на работу в офисе её, если и брали, так только в качестве уборщицы с ничтожным содержанием.

И тогда кто-то надоумил женщину торговать разной мелочовкой. В Москве на оптовом рынке что-то покупаешь и едешь в область, там продаёшь, а вырученную прибыль используешь на своё усмотрение.

Лучше всего было торговать конфетами и печеньем. Товар не скоропортящийся, да и кому не хочется чайку с конфеткой попить. Мяса ты себе, может, и не позволишь, а вот конфетка очень даже скрасит кусок хлеба с чаем, да и потом, почти у всех дети.

- Думаю о том времени, – рассказывает отец Виктор, – и не могу вспомнить, чтобы хоть раз видел её без дела. Если она не толкает перед собой коляску с маленькой внучкой, значит, тащит по первости маленькую, а потом уже и большущую тележку с коробками из-под пряников и конфет.

Привыкшая к постоянной работе с тяжестями, небольшая и не очень-то сильная женщина утратила ровную осанку и стала ходить, немного пригнувшись к земле. При таком хождении руки у человека уже не лежат вдоль тела, а словно у обезьяны выдвигаются вперёд и превращаются во что-то такое совершенно отдельное. А потому это бросается в глаза, и ты невольно обращаешь на них внимание. Уже на заводе от постоянной работы с металлом кожа на руках огрубела, но вздувшиеся синие вены – это от постоянного таскания тяжестей.

Понятно, что и одежду человек носил самую простую, чаще всего какой-то бесформенный комбинезон, наверно, ещё память о заводском конвейере, а по зиме к нему добавлялся грубый шерстяной платок и перелицованная телогрейка. Как женщина она совершенно перестала обращать на себя внимание, стараясь всё лучшее отдавать своим девочкам. Ими она и жила.

- Знаете, – сравнивает отец Виктор, – это как на фронте. Призывают людей в военное время, не очень-то здоровых и сильных, и вот, попадает такой человек в ту же пехоту и на фронт. Если его в первые же дни не убьют, то приобретается боевой опыт. Воюет солдат, а его организм начинает приспосабливаться к условиям, в которых он прежде никогда не жил. Человек приобретает способность сутками лежать под дождём в отрытых в земле траншеях, спать в снегу. Весь во вшах, питается не пойми чем, и что главное: не болеет. Не болеет, и всё тут! Но стоит войне закончиться, возвращается солдат домой, расслабится, уснёт по военной привычке на голой земле, даже жарким летом, и воспаление лёгких ему обеспечено. Что происходит с организмом? Непонятно, но, видимо, какая-то особая мобилизация в критической для нас обстановке.

Так и моя соседка, как бы ей тяжело ни было, не ломалась и не болела. Только изработалась очень, похудела. От того кожа у неё на лице сморщилась, а щёки обвисли. Она никогда не забывала, что за ней двое ртов, и работала без выходных и проходных. Кстати, у них где-то за городом был ещё и клочок земли, так и там она успевала, огурцы, помидоры закатывала, и зимой они не бедствовали.

Время шло, жизнь потихоньку налаживалась, маленькая внучка подрастала, и дочь принялась помогать матери. Работая вдвоём, они сумели открыть сперва торговую палатку, а потом на её месте поставить и небольшой магазинчик. И хотя в их семью пришёл, пускай и скромный, но достаток, мать по привычке продолжала экономить на себе, одевалась всё так же просто, словно она не владелец собственного магазина, а лишь уборщица при нём.

Привычка ходить ссутулившись, при которой руки, оттянутые тяжёлыми сумками, смотрелись неправдоподобно длинными, у неё так и осталась. Ушла постоянная тревога за то, чем накормить семью, зато она, как тот солдат, что вернулся с фронта, расслабилась и принялась болеть. Не то чтобы она слегла, просто почувствовала, что силы уже не те, и как-то внезапно и почти одновременно у нее выпали все зубы.

Зато у дочки всё стало складываться хорошо, встретила, наконец, достойного мужчину. Мало того, что любит, так ещё и превосходный менеджер. С его появлением дела в семейном бизнесе закрутились веселее, и через пару лет вместо одного магазинчика у них появилось уже целых четыре. Дочь родила вторую малышку, в общем, живи – радуйся.

Всё хорошо, кроме одного: муж дочери невзлюбил свою тёщу, можно даже сказать, возненавидел. Беззубая, какая-то страшная, горбатая, всюду лезет, суётся не в свои дела. Стараясь во всём угодить своим девочкам и боясь нарушить их семейное счастье, бабушка весь принадлежащий ей бизнес безропотно переписала на молодых. Только и после такой жертвы скандалы в доме не прекращались.

Понимая, что дальше так жить невозможно, дочь настояла – надо продать их трёшку. Маме в том же доме купили однокомнатную, а себе в другом районе Москвы – просторную, хорошую квартиру в престижном доме с охраной.

После разъезда с дочерью бабушка подошла ко мне во дворе и впервые попыталась заговорить:

- Прости, я знаю, что ты батюшка, верно? Хотелось бы с тобой посоветоваться. Не знаю, как и поступить. Девочки мои переехали в другой район, и мне их теперь очень недостаёт. Родилась вторая внучка, дочке, конечно, надо бы помочь, а меня к ним не пускают. Там внизу консьержке строго-настрого велено меня прогонять. Зять нанял для малышки няню, она с ними теперь и живёт. Бывает, позвоню дочке, и когда они выходят гулять, она тайком от мужа покажет мне девочку. Чужого человека в дом взяли, а меня прогнали. Стыдно им перед соседями, что мамка их такая непрестижная. Очень уж мне плохо, батюшка. Дочери говорю: «Как раньше нам было хорошо, пускай жили мы бедновато, зато любили друг друга, а теперь мне очень плохо». Нет, батюшка, ты не подумай, они меня не обижают, деньги у меня есть. У меня любовь отняли.

Я ей отвечаю: «Знаешь, матушка, главное, не унывай. Может, это Господь тебе напоминает, чтобы ты о себе подумала, о душе. Дети выросли, у них своя жизнь, у тебя своя. Есть возможность, вот и живи своей жизнью, для себя живи».

И представляете, – продолжает отец Виктор, – через несколько дней снова встречаю я эту бабушку. Вместо привычной телогрейки на ней новая норковая шуба, модные сапоги на каблуках, а походка-то прежняя, и руки эти в мозолях, оттянутые тяжестями до колен. Поверьте, более страшной и несуразной картинки я себе и не припомню.

– Вот, – говорит, – отец, как ты сказал, так я и сделала, буду теперь жить для себя.

- Мать, так я же не это имел в виду, я ведь тебе о душе говорил.

Махнула она мне в ответ рукой, а, мол, отстань. Как поняла, так и поняла.

Только недолго она проходила в норковой шубе. Не выдержал человек такой пытки. Смотрю, месяца через два скинула она свою шубу, снова влезла в привычный комбинезон, сверху телогрейка, а в руках маленькая тележка.

- Куда ты, мать, в таком виде, да ещё и с тележкой?

- Вот, ты говоришь, живи для себя. Я сперва, было, подумала да и обрядилась, дура старая, в дорогие тряпки, сапоги себе непонятные купила, шубу. Только не нужно мне всего этого, не умею я «для себя». Ломала голову, чем бы заняться, да и надумала. Езжу теперь на оптовый рынок, меня там ещё помнят. Набираю всяких сладостей, сажусь в электричку, проезд у меня льготный, и еду тут в одно местечко. Выхожу на площадь, а там – тем, кто победнее – по себестоимости, детям и за так товар свой отдаю. И радостно мне от этого, батюшка, ждут меня маленькие ребятишки, пускай и не мои, а всё ж дети, и что кому-то я, да и нужна. Как увидят, бегут ко мне радуются: «Ура, – кричат, – наша бабушка приехала!» Так что, прости, батюшка, некогда мне о душе думать, мне спешить надо, у меня уж электричка скоро.

http://www.pravmir.ru/ne-sotvori-sebe-kumira/

[прихожанка]

Невозможно читать без слёз

Юлия вознесенская. Вдвоём на льдине

[Лунная Лиса]

http://rebrik.livejournal.com/472535.html#cutid1

"Сегодня опять в почтовом ящике вездесущего интернета будет лежать очередное письмо от моей незримой собеседницы. Каждый понедельник она присылает мне послание с четко пронумерованными пунктами вопрошений, без решения которых, по ее мнению, идти в храм Божий и молиться не надобно.
- Вот докажите мне, что Бог точно есть и в нашей жизни участвует, тогда и пойду я в Вашу церковь.

баба Лида

Уже больше года объясняю, рассказываю, растолковываю. Тщетно. Ворох вопросов не уменьшается и порой, мне кажется, что испытывает мою веру и знания не симпатичная собеседница, смотрящая на меня с присланной фотографии, распахнутыми карими глазами, а какая-то корпорация атеистов, иноверцев и бесенят. Да и как иначе думать, если этот непрекращающийся экзамен не имеет границ ни в науках светских, ни в богословских?

Наверное, давно надо было прекращать этот бесконечный диалог, где не может быть победителя, но каждый раз очень хочется показать и растолковать, что есть рядом с нами то и Тот, что не подвластно нашей логике и окончательному пониманию. Кажется – еще один штрих, одно предложение, один пример и станет ясным: без веры и Бога нет полноценного человека, но то, что очевидно для меня не понимается и не принимается.

Уже несколько раз решал остановить этот разговор и остановил бы, но последняя тема затянувшейся беседы заставила продолжить. Вопрос-то от невидимой собеседницы (или собеседников?) всех касается. И меня, и моих прихожан, и каждого из вас, читающих.

Аккурат, перед Троицей, когда зашла речь о поминальной родительской субботе тут же и очередное утверждение-вопрос появился:
- Какое у вас может быть «человеколюбие» если вы просите Бога от смерти внезапной избавить и страдание проповедуете?
Собрался уже целый трактат написать, где по полочкам ответ разложить, да звонок из села недалекого помешал. Звали меня к бабе Лиде. Исповедать ее, причастить да пособоровать. Умирать старушка собралась и священника к себе потребовала, а так как последние два десятка лет именно я у нее в качестве духовного пастыря числился, то и ехать мне.

***
Баба Лида человек неординарный. Особенность ее в том, что она напрочь игнорируя свои преклонные годы и болезни, каждое утро намечала дневные планы, выполнить которые и молодице не так-то просто. К вечеру, когда становилось ясно, что всего не переделаешь она, еле волоча ноги, шла к своей корове Зорьке, которой, в процессе доения, и жаловалась на всевозможные обстоятельства, помешавшие ей осуществить намеченное. Корова исправно, сочувственно внимала бабушкиным рассуждениям и всегда стояла при данном разговоре смирно, поглядывая на свою хозяйку грустно-понимающими глазами.

Корове было сложнее, потому что она ежедневно выслушивала свою хозяйку, а мне проще, так как эти же сетования старушка выкладывала по субботним вечерам, после всенощной, на исповеди. Исповедовалась и причащалась баба Лида, в последнее время, еженедельно, так как уже лет десять ожидала смерти, к которой у нее было особое отношение. Она с ней даже разговаривала, причем этот разговор всегда велся в тоне уважительном и был абсолютно конкретным.
- Ох, смертушка моя, ты придешь, а у меня капуста в подвал не прибрана и бельишко не переглажено.

Лишь перед летним приездом многочисленных внуков и внучек в ее обращении к грядущей посетительнице проскальзывали приказные интонации:
- Ты, смертушка, погоди ко мне торопиться. Позже погостишь. Не надобно до смерти онуков пугать.

Своим детям и мне баба Лида давно дала распоряжения как ее хоронить, во что одеть, чем поминать и кто все должен организовывать. Организаторы по разным причинам иногда переизбирались, но распорядок будущих похоронных действий бабушка не меняла, лишь постоянно отшлифовывала детали.
Увидев у меня разноцветный на глянцевой бумаге листок с разрешительной молитвой, для чтения над усопшими, баба Лида долго его рассматривала, вздохнула и отложив в сторону приказала:
- Ты, батюшка, с этой новой подорожной (так эту молитву в народе зовут) меня не хорони. У меня своя в сундуке лежит. Я ее еще в старом храме купила и для себя берегу.

Старый храм закрыли, а затем разрушили еще в начале 60-х, при последних хрущевских гонениях. Как не считай, но получалось, что моей прихожанке в то время лет тридцать было, не больше. Удивился я, да и спросил старушку.
- Баб Лид, это что же получается, ты еще молодой была, а уже к смерти готовилась?
- А как же к ней, не готовится, батюшка? Она ведь никого не минует и норовит неожиданно прийти. Вот как ты себя чувствуешь, когда гости нежданные явятся? – спросила старушка, и сама же ответила, - Оно хоть часто нежданный гость лучше двух жданных, но плохо, когда не прибрано и не приготовлено.

Это рассуждение бабы Лиды меня окончательно добило, так как, даже пребывая в священнической стати, о нежданных гостях у меня иная поговорка в голове вертится, еще во времен татаро-монгольского ига образовавшаяся. Да и думать повседневно о собственной смерти, что и Отцы святые советуют, далеко не всегда получается.
Вот поэтому ехал я к позвавшей меня старушке не только службу Божию отслужить, но и взглянуть на бабушку. Что греха таить? Хотелось увидеть, как она встречает ту, с кем и нам встреча предстоит.
* * *
Баба Лида, еще более высохшая после последнего нашего свидания, лежала в «парадной» зале своей хаты, как и положено под иконами, на высоких подушках. Моему приезду обрадовалась и все полтора часа службы все пыталась мне помогать молитвословия читать, да тропари положенные петь. Когда же причастил старушку, велела она внучке стул рядом с собой поставить и меня на него усадила.
- Ты уж не торопись, батюшка, выслушай старую. Может быть на твоей священнической должности и пригодится то, что я тебе расскажу.

Когда отец мой умер, нас у матери трое осталось. Я самая старшая. В восемнадцать Феденьку своего встретила, замуж вышла. Только начали мы с Федором жизнь семейную, как и мать к отцу отправилась, оставив нам и сестричку, и братика младшеньких.
А я ведь молоденькая еще была, да и своего ребеночка уже ожидала, когда мама померла. Трудно было. После войны сытыми редко ходили. За трудодни в колхозе лишь продукты давали, а их на четыре рта и на месяц не хватало, только свой огород да коровка спасали.
Родился у меня мальченка, первенец. Слабенький. Батюшка его на третий день окрестил. Иваном назвали. Боялись, что и недели не проживет, а он целых сорок дней протянул…

Обозлилась я тогда на всех. В церковь пошла и на исповеди злобу свою высказала. Всем досталось. И властям, и священнику старенькому и даже Богу. Молодая была. Глупая.
Батюшка меня выслушал да и говорит:
- Знаешь, Лидушка, Бог видно посмотрел на семейство ваше, на сестру твою и брата, которые только-только в рост пошли, взрослеть начали, и помочь вам решил, чтобы сил у вас хватило, да хлеб каждый день на столе был. Вот и забрал к себе Ванечку, в ангелы Свои определил.
Я молча слушала, плакала. Хотелось мне со священником согласиться, да вот только обидно было, что сыночка моего Бог забрал, несправедливо как-то.

Батюшка же, руку свою, тоненькую такую, каждую венку на ней видно, на голову мне положил и добавил.
- Знаешь, дочка, Бог ведь больше всего человека любит. Он для того нас создал, чтобы мы жили в любви, радости да согласии. Он каждого бережет. Когда же видит, что сами не справляемся, то помогает. Смерть ведь тоже Он посылает, когда она необходима. Так что ты Бога не ругай и смерть не проклинай. Нарожаешь еще себе и Федору твоему детишек, а пока о брате с сестрой заботься.
А еще, - батюшка заглянул мне в глаза – ты на жизнь то не серчай. Люби ее, Богом данную. Тогда и смерть погодит к тебе приходить и все что нужно исполнить, ты сделаешь.
* * *
Закончила свой рассказ бабушка Лида и хотя не окреп ее голос и остались такими же холодными руки мне было абсолютно ясно, что выполнила моя прихожанка наказ того старого священника. Любила она жизнь, старалась беречь ее так, чтобы и Бога не гневить и смерти не бояться.
И этот мой вывод правнук бабы Лиды подтвердил. Он неожиданно материализовался откуда то сзади, взял меня за руку, а сам к прабабке своей обратился:
- Ба, а можно я батюшке нашего маленького теленка покажу? И получив согласие, потащил меня в хлев, теленка показывать.
Жизнь продолжалась.

[Эль Ниньо]

ЁLка, Спасибо и низкий поклон за тему!
Уревелась, но так душе легче!

[Лунная Лиса]

Cовершенно реальная история..такая красивая
http://marahovska-ya.livejournal.com/200145.html

Предчувствие любви

На улице было сухо и морозно. Снег искрился так, как - будто удивительной щедрости дизайнер украсил все вокруг мерцающими блестками. Деревья — каждую веточку, даже самую мелкую, тщательно укутал в белоснежную красоту. Возле хлебного ларька стояла смешная снежная баба с калачом. Сегодня ничего не осталось черного и даже просто темного, все подготовлено для того, чтобы Рождество пришло в светлый, сверкающий голубоватым инеем мир. Под Ликиными валенками приятно похрустывал снежок, морозец ласково пощипывал щеки, где-то вдалеке раздавался веселый смех и музыка, но ей было совсем не до красот даже самого суперталантливого дизайнера. Она шла, погруженная в свой мир тяжелых и нерадостных дум, совсем не ощущая грядущей рождественской радости.

Сегодня мать опять орала на нее, просто потому, что кружка для чая стояла чуть левее, чем ей бы хотелось, и еще Лика сварила борщ, так, как варила его всегда, и всем было вкусно, а родителям — нет, потому что просто две хозяйки на одной кухне не уживаются, и вообще. Но если Лика не выходила на кухню, то мать тогда кричала и ругалась на нее за то, что она вынуждена готовить на всю семью, а эта бездельница и дармоедка и пальцем не пошевелит. Вечером они с отцом закрывались в своей комнате, и громко разговаривали о том, какая Лика плохая дочь, мать и женщина, совсем никчемная, и нет никакой надежды на то, что она устроит свою жизнь. Потому что на руках у нее двое детей, она приехала после развода из другой страны без гроша в кармане, у нее незаконченное высшее, и за долгие годы жизни за границей она растеряла все связи и знакомства, и лет то ей уже прилично за тридцать, а сколько сейчас молодых красивых девок с неустроенной судьбой? Еще они в конце обязательно добавляли, что она пойдет по рукам, если уже не пошла, и будет всю жизнь сидеть на их шее, а у них мизерная пенсия, и еще им так тяжело жить вместе с детьми, потому что хочется покоя. Лике всегда хотелось сжаться в комок, который не будет виден никому, вообще никому в мире, исчезнуть, раствориться. Чувство вины за то, что она так страшно мешает жизни родителей, давило на нее, не оставляя иногда сил не то, чтобы плакать, а даже дышать. Где-то там, глубоко внутри себя, она точно знала — что очень умная и красивая, и сильная,и талантливая, и много чего может, но просто сейчас такой какой-то морок, туман вокруг нее, который не пускает к ней настоящую жизнь. Но жалела в такие минуты она больше детей, ибо в такой атмосфере находиться им было тяжелее, чем ей, и было жалко родителей, и иногда было жалко себя, но совсем чуть-чуть, потому что нельзя было себя жалеть, чтобы совсем-совсем не расклеиться.
Выживать в этом сером мороке ей помогали книги, которые она читала кажду ночь почти до утра. Днем она методично обходила, большей частью пешком, потому что денег на транспорт не было, разные фабрики. Она предлагала им сырье одного небольшого заводика из той страны, откуда приехала. В этом Лика видела единственную возможность заработать денег. Тогда, казалось ей — и разрешатся все проблемы. Но то, что все это удастся, было сродни чуду. А без веры в чудо выжить было ей сейчас совсем никак. Вот и сейчас она, уложив детей, закуталась потеплее и пошла в храм, который был в трех остановках от дома. Кто-то ей сказал, что в церкви раз в год на Рождество надо загадать желание. Это желание обязательно сбудется, обязательно!!! Лика все правильно рассчитала, она была уверена — исполнение именно этого желания одним махом сделает ее счастливой.

Незаметно для себя она подошла к храму. Заходить внутрь ей было как-то стеснительно и неловко, она не знала, как там себя вести, куда идти и что делать. Поэтому решила постоять недалеко от него, а если замерзнет, то пойти уже домой. Пошел снег. На улице было тихо и пахло волшебством и чудом. Лика почувствовала, что она не зря шла сюда, и вдруг обрадовалась. Первый раз за сегодняшний вечер она улыбнулась, наблюдая за танцем снежинок в свете фонаря. И услышала то, что ждала — колокольный звон. Нужно обязательно успеть загадать желание, пока звенит колокол, потому что в это время твой Ангел с тобой рядом!, - вспомнила она где-то прочитанное, и тихо, но быстро стала рассказывать ему о том, что ей очень-очень нужна квартира. Потому что родителям тяжело, и ей, и детям тоже, а это самое главное. И возможно — замуж она выйдет, если у нее будет жилье, ведь кому она нужна еще и без квартиры? И потом, одно желание, всего одно. Правда, Лика тут немного схитрила, ей казалось, что если у нее будут деньги на квартиру, то значит, она в принципе разбогатеет.
Ну что вам там, наверху, стоит его исполнить, ведь я же больше ни о чем не прошу.
Ей было не страшно, что кто-нибудь примет ее за сумасшедшую, колокольный звон как-будто накрывал ее невидимым покрывалом, да и в какой-то момент ей стало совсем все равно, главное — ей очень-очень хотелось, чтобы ее услышали.
Квартиру, мне нужно квартиру, ну хотя бы небольшую, ква....
Любовь! Просить нужно любовь!, - вдруг услышала она возле своего уха негромкий, но звучащий так настойчиво и твердо голос, что Лика обернулась с возмущением на того, кто ей советует такие глупости. О какой любви может идти вообще речь, если у нее такие проблемы в жизни, а? И вообще, сейчас звонить перестанет, а я до сих пор не загадала. Но вокруг не было ни души, как - будто в мире она осталась совсем одна.
Показалось, совсем крыша у меня поехала, - подумала Лика.
ЛЮБОВЬ — ГЛАВНОЕ, - раздался вновь голос, в котором и жила эта любовь, которая ощущалась в каждом звуке совершенно непостижимым, немыслимым для нее образом, она жила внутри голоса, и не послушаться его поэтому было совершенно невозможно.

Прошло десять лет. Сегодня, в Рождественскую ночь, Лика как обычно идет в храм, большой дружной компанией — с любимым мужем, друзьями, детьми. Все веселые и радостные, смеются и подшучивают друг над другом, ребятишки с румяными щеками по дороге играют в снежки, валяя друг друга в белых сугробах, и делая там смешных ангелов, махая руками.
Лика остановилась рядом с храмом, и муж, зная за десять лет уже эту ее традицию-тайну, увлек за собой всю компанию ставить свечи у Рождественского вертепа.

А она ждала колокольного звона. Сейчас, сейчас, перед началом службы он раздастся, но она не будет загадывать желание, как тогда. Ей просто хочется вновь пережить те мгновения, которые так круто, в одно мгновение, изменили всю ее жизнь
До сих пор в ее ушах тот голос, который напитал все ее существо светлой и яркой надеждой на то, что все будет обязательно хорошо, верой, которая наполнила ее душу знанием о том, ее любят и о ней всегда заботятся, и сердце — таким количеством горячей, ничего не боящейся любви, которого хватит на то, чтобы поделиться ею со всем миром, и от этого эта любовь будет только расти и расти. Лика тогда вдруг отчетливо поняла, и приняла сразу то, что вот-вот в ее жизнь войдет настоящая любовь, и что квартира тут совсем не при чем, и что этой любовью будет наполнена вся её жизнь. Все так и случилось — через полгода она вышла замуж, и то, что они с мужем снимали жилье долгих пять лет, совершенно не помешало их абсолютному счастью, а приобретенный красивый дом был просто очередной покупкой в их семье, но совсем не целью жизни, закрывающей все остальное и самое важное. И десять лет Лика только тихо говорит спасибо Тому, кто тогда дал ей это знание — как быть абсолютно счастливым человеком каждый день ее жизни. Знание о том, что в жизни всегда должно быть место надежде, вере и любви, и что, чем больше ты отдаешь хорошего — тем прекраснее становится твоя жизнь.

[Маришка]

ЁLка, прочла...любовь...любовь..всегда хочется любить и быть любимой

[Лунная Лиса]

Рождественский Никола

[Иулия]

Я строю небесный дом для любимой
Юлия Вознесенская "Утоли моя печали"

…И вот она ушла далеко-далеко, в те края, где уже нет ни горя, ни слез, ни болезней. С больничной кровати она поднялась, легкая, помолодевшая, и, конечно, первое, что она ощутила, — это полное и абсолютное отсутствие боли. Я почувствовал это, потому что держал ее за руку в ту таинственную минуту, которую мы на земле называем «смертью». На самом деле, как я теперь понимаю, это что-то совсем-совсем другое.

Мы знали оба, что она уходит, что страшную болезнь победить невозможно. Мне хотелось удрать, спрятаться, исчезнуть — сбежать от жены, чтобы где-то в стороне от ее мучительно-тихой белой палаты, от капельниц, от деловитых сестер, от увядающих в вазах ненужных цветов, принесенных нашими друзьями и родственниками, от скорбного и мучительного ожидания неизбежной минуты расставания, — от всего этого уединиться и просто завыть, напиться, выкричать свой ужас, протест и горе. Но уйти из палаты мне было некуда, а вернее — нельзя…

Как трудно любить, когда, кажется, совершенно нечем проявить, доказать, выказать свою любовь! Не нужны уже ей были ни редкие дорогие лекарства, ни подкрепляющие деликатесы, ни ложные надежды. Ничего ей было не нужно — только моя любовь. Это я видел по ее гаснущим глазам — говорить она уже не могла, только чуть-чуть шевелила губами и иногда пыталась улыбнуться мне. Если я видел тень ее улыбки — я сразу же улыбался ей в ответ и говорил о своей любви.

Приходил священник, иеромонах отец Алексей из ближайшего к больнице монастыря. Он соборовал ее, ей стало чуть легче: видимо, боли перестали так мучить ее, она уже не смотрела на сестру, приходившую делать обезболивающие уколы, с таким напряженным ожиданием. Она даже сделала однажды знак — «Не надо укола!», но сестра все равно ввела обезболивающее по расписанию, у них был свой порядок. Отец Алексей пришел еще раз, читал молитвы над женой, что-то ей говорил — напутствовал, наверное: я на это время вышел из палаты. Потом он позвал меня и причастил ее уже при мне. Она сразу же спокойно уснула. Мы вышли с ним в коридор.

— Батюшка, хоть что-нибудь я могу сейчас для нее сделать? — спросил я.

— Можете. Молитесь.

— А еще?

— Окружите ее своей любовью, как облаком. Забудьте о себе, о своем горе — потом отгорюете, а сейчас думайте только о ней, поддерживайте ее. Помните, умирать — это нелегко и непросто! Да укрепит вас Господь. — Он благословил меня и ушел.

После этого разговора я старался перестать думать о себе. Если подступали ужас, тоска, отчаянье — я обрывал свои мысли и глушил чувства батюшкиными словами: «Потом отгорюешь! Сейчас думай только о ней!»

Я старался чаще прикасаться к ней: отирал пот, смачивал водой ее постоянно пересыхающие губы, что-то поправлял и как можно чаще целовал легонько — ее лицо, лоб, бедную облысевшую головку, ее исхудавшие голубоватые руки… Мы много разговаривали. Вернее, говорил я один, а она слушала. Я вспоминал милые и смешные эпизоды из нашей жизни, вспоминал подробно, не торопясь, со всеми деталями. Я даже пел ей тихонько песни, которые мы когда-то любили. А когда я уставал говорить, то ставил какой-нибудь диск с хорошей спокойной музыкой, с книгами. Ей нравилась запись пушкинской «Метели» в исполнении Юрского, с музыкой Свиридова. Мы ее слушали раз десять, не меньше. Отец Алексей тоже оставил мне диск — монастырские песнопения о Божьей Матери. Сначала я боялся его ставить — вдруг она испугается, услышав монашеское пение, но однажды решил попробовать. Она слушала спокойно, лицо ее как-то посветлело, а когда пение кончилось, она посмотрела на меня выжидающе напряженно — и я понял, что она хочет услышать все с начала. Потом я купил еще несколько таких же дисков в монастыре, с другими песнопениями. А еще, запинаясь на незнакомых словах, я читал молитвы по молитвеннику, который мне оставил и велел читать жене отец Алексей. Она их слушала с тем же просветленным лицом, что и монастырские песнопения, хотя ничего такого особенного в моем неумелом чтении не было. Но молитвы ей явно помогали. Да и мне они помогали тоже.

Уходила она тихо, поздним вечером. Сначала, на очень короткое время, я даже не успел испугаться как следует, она вдруг задышала трудно, с хрипом, а потом стала дышать уж? тише и все реже… реже… реже… Я держал ее за руку и молчал. И вот, когда перерывы между вдохами стали совсем редкими, она вдруг выдохнула, — а вдоха я уже не дождался. Все в ее лице остановилось, рот приоткрылся, и я понял, что душа ее покинула тело. Вдруг я ощутил в наступившей полной тишине какое-то смятение, что-то похожее на страх, заполнивший маленькую палату до краев. И тут я нашел правильные слова — или кто-то мне их подсказал.

— Любимая моя, не бойся — я с тобой! — сказал я тихо. — Я знаю, что ты здесь, что ты слышишь меня. Я люблю тебя, милая моя, как любил — так и люблю! Я знаю, что это тело — не ты. Я любил его, я привык к нему, и я буду, конечно, плакать и горевать над ним, ты уж прости меня. Но я знаю, что настоящая ты — не бедное это тело, на которое мы с тобой сейчас оба смотрим. Ты — не в нем, но ты здесь. Не бойся ничего, только молись как умеешь. Просто говори: «Господи, помилуй!». И я тоже буду молиться о тебе, дорогая. Вот прямо сейчас и начну!

Отец Алексей заранее посоветовал мне купить «Псалтырь» на русском языке, церковно-славянского я тогда не знал, и велел сразу после «отшествия души», как он выразился, начать читать «Псалтырь» — и читать по возможности до самых похорон. «Это очень важно, это будет огромная помощь ее душе!» — сказал он. Палата у нас была отдельная, заплачено за нее было вперед, и потому мне разрешили остаться с моей женой до утра, не увезли ее сразу. Я сидел и читал вслух псалмы, и мне казалось, что она прильнула к моему плечу и внимательно слушает.

Предпохоронная суета и сами похороны заняли меня полностью, и я не знаю, что было бы со мной, если бы у меня оставалось хоть какое-то свободное время. Но у меня его совсем не было: я читал «Псалтырь» каждый свободный час, а когда выдавались только минуты свободные — читал молитвы. На отпевании и во время похорон я молился беспрерывно и… продолжал говорить ей о своей любви.

Поминки прошли очень спокойно и были недолгими. Когда моя и ее мать начали убирать стол после гостей, я сразу же принялся читать «Акафист за единоумершего» — как велел мне делать каждый вечер отец Алексей в течение сорока дней. Дочитав со слезами акафист, я, наконец, свалился и крепко уснул.

На следующий день я проснулся с ощущением пустоты во всем теле, в мозгу, в душе — и во всей моей жизни. «Вот оно, начинается…» — подумал я. Хотел ехать на кладбище, но по дороге раздумал и поехал в монастырь, На мое счастье, отец Алексей в этот день успел уже посетить больницу, мы с ним встретились и с полчаса ходили по монастырским дорожкам и разговаривали.

— Кончину вашей супруге Господь даровал христианскую, непостыдную, а болезнь, с кротостью переносимая, послужила ей к очищению от грехов. Будем надеяться, что она в Раю. Но кто из нас свят? Поэтому помните, что на вас лежит устроение вечной жизни вашей жены и там. Помогите ей сейчас обустроить свой вечный дом!

— Чем, как? Что я могу теперь, батюшка? Это здесь я мог работать для нее, квартиру купил…

— Помогайте молитвой, милостыней и добрыми делами, творимыми во спасение ее души. Заказывайте сорокоусты, подавайте поминания в монастырях и храмах. Вы были хорошим мужем для вашей жены на земле, продолжайте же им быть и теперь, когда она ушла из этой временной жизни. Помните о том, что вы встретитесь в Вечности. И как же хорошо будет, когда ее душа приблизится к вашей душе, просияет от радости и скажет: «Спасибо за все, что ты для меня сделал не только на земле, но и здесь. Какой чудесный дом ты для меня построил своими молитвами и добрыми делами!»

Я думал весь этот день до самого вечера. Ходил по Москве, заходил в храмы, ставил свечки, заказывал сорокоусты и поминания… Вечером я прочитал опять «Акафист за единоумершего» и решился: буду строить для жены дом, как сказал отец Алексей!

И я начал строить небесный дом для моей любимой. Я объехал и обошел все монастыри Москвы и везде заказал годовые поминания об усопшей рабе Божией Анне. Нищим я подавал только мелочь — кто их разберет теперь, этих нищих… Зато когда видел по-настоящему бедную старушку в храме, то подходил к ней, давал уже приличные деньги и просил молиться за новопреставленную Анну. Я нашел людей, которые помогают онкологическим больным детям, и тоже начал участвовать в этом добром деле. А потом мне крупно повезло. Совершенно случайно я узнал адрес бедного прихода, строящего храм в деревне М-ке, под Тулой, и стал посылать туда деньги с просьбой молиться о моей жене, а летом, во время очередного отпуска, поехал туда и помогал стройке своими руками. И сорок дней я каждый вечер читал «Акафист за едино умершего», заменяя «его» на «ее», хотя отец Алексей мне ничего об этом не сказал — так мне на сердце легло.


Иисусе, верни душе ее благодатных силы первозданный чистоты.

Иисусе, да умножатся во имя ее добрыя дела.

Иисусе, согрей осиротевших Твоею таинственною отрадою.

Иисусе, Судие Всемилостивый, рая сладости сподоби рабу Твою.

Потом стал читать реже, обычно по субботам, а еще в годовщину нашей свадьбы и в ее день рожденья.

Прошел год. Выйдя из храма после панихиды в первую годовщину смерти, я шел в раздумье. Вот и год прошел… Жизнь незаметно стала входить в какую-то новую спокойную колею. И только тут я вспомнил, что собирался после смерти жены полностью отдаться своему горю, выплакаться-выкричаться-напиться, впасть, быть может, в какой-нибудь загул с тоски. А ведь ничего этого не было! Да я даже и не вспомнил ни разу о своем «отложенном горе»… Горе было, но оно сливалось с молитвой, с постоянными мыслями о любимой, с заботами о ее посмертной судьбе, да и просто некогда мне было с ума сходить от горя — надо было ей помогать! А это значило — помогать другим, тем, кто нуждается в помощи. У меня не было времени думать о себе, несчастном, потому что я продолжал весь этот год думать о ней, о ее душе. Я хотел помочь спастись ее душе — а спас, сам того не ведая, и самого себя!

Я часто размышляю о том, в каком состоянии сейчас находится строительство небесного дома для моей любимой. Построил я только фундамент дома или он уже возведен под крышу? Но как бы ни сложилась в дальнейшем моя жизнь, я все равно эту стройку не брошу…

А на нашем храме в деревне М-ке уже возводятся купола и скоро будут установлены кресты

________________________
От себя
На меня произвел этот рассказ впечатление т.к. у меня ушел отец и я теперь все время думаю о том, какой небесный дом я ему строю

[ejik_VTumane]

Недавно мне попался хороший сайт с рассказами о православных http://www.edinstva.ru/
Большинство сюжетов автором не выдуманы, а взяты из жизни и берут за душу.
Рассказ "Икона" об иконе Божией Матери Казанская, которую написали Ангелы - нерукотворный Образ Богородицы Казанской - Коробейниковской.
http://www.edinstva.ru/?cat=37
Вот еще хорошая вещь того же автора "Школа Ангелов"
http://www.iva-ivushka.ru/profiles/blog ... st%3A26311

Лично мне очень понравился рассказ "Тройной заслон" об одном послушнике, сопровождавшем святыню
http://www.edinstva.ru/?p=6675

Девочки, молитесь об авторе Сергее, он оказывается тяжело болен и уже 2-й год не встает с постели.

[Лунная Лиса]

Алюминевый крест

— Это что за собачья цепь у тебя на шее? Что там у тебя? Крест, что ли?! Ты что, совсем уже с ума сошла?!

Такими словами встретила меня мама после Таинства Крещения. Обидно стало до слез. Нет, правда, почему цепь — собачья? Ну да, купила то, что в церкви было, главное — подлиннéе, чтобы креста было не видно. Да и сам крестик — простенький, легонький, не то латунный, не то алюминиевый. Но для меня-то в тот момент дороже его ничего на свете не было… Зачем же она так?



Фото Владимира Ештокина

Но это были еще цветочки. Дальше я получила по полной программе — и о церкви, и о попах, и о дремучих бабках, среди которых мои родные ну не могут представить себе меня, с моим мидовским заграничным детством, дипломом МГИМО, двумя годами работы в посольстве в Вашингтоне и прочее, и прочее, и прочее…

Так началась наша окопная домашняя война с короткими перестрелками и долгими тщетными попытками договориться.

В церкви мне, конечно, говорили: «Оставь спасение Спасителю, твое дело о них молиться!» Я и молилась. Изо всех сил. Со слезами. Со всем пылом неофита. Но как же мне было обидно! Ну как? Мне же открылся совершенно новый, блистающий мир, жизнь обрела смысл, иные краски, иной вкус, а я не могу поделиться всем этим богатством с самыми близкими, самыми любимыми людьми! Они брезгливо отталкивают его и ничего не желают слушать.

— Ну, не верю я, что ты веришь! — вырвалось как-то у мамы. И я сдалась. На все религиозные темы в нашей семье на долгие годы был наложен мораторий. Мне оставалось лишь молча «не слышать» никому не адресованные мысли вслух по поводу безвкусицы бумажных икон, вреда постов и дураков, которых заставь молиться — они лоб расшибут.

И когда как-то батюшка, которого многие почитали прозорливым, сказал мне: «Не горюй, ты еще свою маму покрестишь», — я, конечно, промолчала, но про себя подумала: «Ага, послушали бы Вы, что она несет, а потом говорили».

Ладно, с тем, что осчастливить насильно нельзя, я еще как-то смирилась, а вот как ухитриться не дразнить домашних на каждом шагу своим православием? И началось: нужно помолиться — вставай на час раньше их, а вечером жди, когда все улягутся. Не хочешь лишний раз светиться на кухне со своей постной едой — жуй у себя в комнате зеленый горошек из банки… Понятно, терпения на все эти подвиги хватало далеко не всегда. Но годы шли, и количество все-таки со скрипом переходило в качество. Все мы учились смиряться и любить друг друга, несмотря ни на что. И ох как нелегко давалась всем нам эта наука!

А потом все было, как в сказке — в один прекрасный день моя мама, которая десять лет не хотела слушать мои доморощенные проповеди, вдруг спросила: «А у тебя нет какого-нибудь знакомого священника, чтобы меня покрестил?» Было ей тогда шестьдесят лет. С тех пор до конца своих дней мои родители за ручку ходили в храм, исповедовались, причащались…

И что? Стали мы жить-поживать и добра наживать? Да ничуть не бывало! Но мне десяти лет нашей окопной войны хватило, чтобы сжиться с мыслью: «Терпи, неси свой крест и веруй, что когда-нибудь поймешь, для чего тебе его Господь послал». Ну да, крестик достался неказистый — не то латунный, не то алюминиевый — всего-то собственных родителей потерпеть. Но только постоянно, изо дня в день, из года в год, уже даже не уповая ни на какие чудесные обращения. И потихоньку понимая, что раздражаться и служить раздражителем для других перестаешь, только смирившись с тем, что сам-то ты ох как далек от того, что о себе намечтал.

А убедить кого-то в существовании Бога (если прав отец Александр Ельчанинов) вообще невозможно: «все, что можно словами сказать о вере, ни в какой степени не может передать того, что вообще несказуемо и что в ней — главное».

[Иля]

Победа над смертью. протоиерей Николай Агафонов

Анастасия Матвеевна, собираясь в церковь ко всенощной, с опаской поглядывала на своего супруга, полковника авиации в отставке, Косицына Михаила Романовича. Михаил Романович сидел перед включенным телевизором с газетой в руках. Но ни на телевизионной передаче, ни на газете сосредоточить своего внимания он не мог. В его душе глухо росло раздражение, некий протест против намерения жены идти в церковь. Раньше, еще в молодые годы, она захаживала в церковь раза два-три в год. Он на это внимания не обращал: мало ли какая блажь у женщины. Но как вышла на пенсию, так зачастила в храм каждое воскресенье, каждый праздник.

«И сколько этих праздников у церковников - не пересчитать, - с раздражением думал Михаил Романович. - То ли дело «красные» дни гражданского календаря: Новый год, 8 Марта, 1 Мая, 7 ноября и уж совсем святой, особенно для него, фронтовика, День Победы, вот, пожалуй, и все. А тут каждый месяц по несколько, с ума можно сойти».

Анастасия Матвеевна думала о том, что последнее время ее супруг очень раздражителен, оно и понятно: бередят старые фронтовые раны, здоровье его все более ухудшается. Но почему-то больше всего его раздражает то, что она ходит в церковь. Чуть ли не каждый уход ее на службу в храм сопровождается скандалом и руганью.

- Миша, закройся, я пошла в храм.

- Ну чего, чего ты там потеряла, не можешь, как все нормальные люди, посидеть дома с мужем, посмотреть телевизор, - с раздражением на ходу говорил Михаил Романович, чувствуя, как гнев начинает клокотать в его израненной старческой груди.

- Мишенька, так может нормальные-то люди, наоборот, те, кто в храм Божий ходят, - сказала и, поняв, что перегнула палку, сама испугалась сказанного, но слово - не воробей.

- Так что, я, по-твоему, ненормальный? - переходя на крик, вознегодовал Михаил Романович. - Да, я - ненормальный, когда на своем истребителе все небо исколесил, но Бога там не увидел. А где был твой Бог, когда фашистские самолеты разбомбили наш санитарный поезд и из пулеметов добивали раненых, которые не могли укрыться и были беззащитны? Почему Бог их не укрыл? Я был ненормальный, когда летел под откос в санитарном вагоне и только чудом остался жив?!

- Миша, но ведь это чудо Бог совершил, разве ты этого не понял ни тогда, ни сейчас?

Удивительное дело, но именно эта вылетевшая у Михаила Романовича фраза «чудом остался жив» вмиг иссушила его раздражение. Негодование куда-то исчезло и, махнув рукой, уже успокаиваясь, сказал:

- Иди к своим попам, раз тебе нравится, что тебя дурачат.

За всенощной Анастасия Матвеевна горячо молилась за Михаила, чтобы Бог просветил его разум и сердце. Несмотря ни на что, мужа своего она сильно любила. Когда приходила в храм, всегда становилась перед иконой Архистратига Михаила, стояла перед ней всю службу, молясь за то, чтобы Господь просветил ее мужа светом истины. У каждого человека есть какая-то главная мечта его жизни. Такая мечта была и у Анастасии Матвеевны. Она всем сердцем хотела, чтобы настал когда-нибудь день и они вместе с Мишей под руку пошли бы в церковь к службе. После службы также вместе возвращались бы домой. Вдвоем читали бы молитвенные правила перед сном и утром. Этого она желала больше всего на свете.

- Господи, если тебе угодно, забери мою жизнь, только приведи Мишеньку в храм для жизни вечной.

Когда Анастасия Матвеевна вернулась домой, Михаил уже лежал в кровати. Не было еще девяти часов вечера, так рано он не ложился, это сразу насторожило Анастасию Матвеевну.

- Мишенька, ты что, заболел, тебе плохо?

- Немного неважно себя чувствую, но ты, Настенька, не беспокойся, пройдет.

Анастасия Матвеевна не успокоилась, она-то хорошо знала: уж раз он лег - дело серьезное, и вызвала врача. Врач ничем не утешил, измерил давление, прослушал сердце, поставил укол и заявил, что необходима госпитализация. Но Михаил Романович категорически отказался ехать в госпиталь. На следующий день его состояние ухудшилось.

- Миша, может, батюшку позвать, ведь ты ни разу не исповедовался, ни разу не причащался.

Он, открыв глаза, глянул сердито:

- Что, уже хоронишь меня?

- Да что ты, Мишенька, Господь с тобою, наоборот, верю, что через это на поправку пойдешь.

Он устало прикрыл глаза, а когда она собиралась отойти от постели на кухню, вдруг, не открывая глаз, произнес:

- Ладно, зови попа.

Сердце Анастасии Матвеевны зашлось в радостном волнении, она выбежала в соседнюю комнату, упала на колени перед иконами и расплакалась. Всю ночь она читала каноны и акафисты, чтобы Миша дожил до утра и дождался священника.

Батюшка пришел в половине девятого, как и договаривались. Она провела его к мужу и представила:

- Вот, Миша, батюшка пришел, как ты и просил, это наш настоятель отец Александр. Ну, я вас оставлю, буду на кухне, если понадобится какая помощь, позовете.

Отец Александр, мельком взглянув на фотографии, где Михаил Романович был в парадном мундире с орденами и медалями, бодро произнес:

- Не беспокойтесь, Анастасия Матвеевна, мы - два старых вояки, как-нибудь справимся со всеми трудностями.

Михаил Романович глянул на молодого священника, сердито подумал: «Что он ерничает?»

Отец Александр, как бы отгадав его мысли, сказал:

- Пришлось немного повоевать, интернациональный долг в Афганистане исполнял. Служил в десанте, так небо полюбил, что после армии мечтал в летное пойти, был бы летчик, как вы, да не судьба.

- Что же так?

- Медкомиссия зарубила, у меня ранение было.

- Понятно.

Священник Михаилу Романовичу после такого откровения не то чтобы понравился, а прямо как родной стал. Немного поговорили, потом отец Александр сказал:

- У Вас, Михаил Романович, первая исповедь. Но Вы, наверное, не знаете в чем каяться?

- Вроде жил, как все, - пожал тот плечами. - Сейчас, правда, совесть мучает, что кричал на Настю, когда в церковь шла, она ведь действительно глубоко в Бога верит. А я ей разного наговорил, что, мол, летал, Бога не видел в небе и где, мол, был Бог, когда на войне невинные люди гибли.

- Ее вере Вы этими высказываниями не повредите, она в своем сердце все ответы на эти вопросы знает, только разумом, может быть, высказать не умеет. А вот для Вас, по всей видимости, эти вопросы имеют значение, раз в минуту душевного волнения их высказали. По этому поводу вспомнить можно случай, произошедший с архиепископом Лукой (Войно-Ясенецким). Он был не только церковный иерарх, но и знаменитый ученый-хирург. Во время Великой Отечественной войны, назначенный главным консультантом военных госпиталей, он не раз, делая операции, самых безнадежных спасал от смерти. Как-то владыка Лука ехал в поезде в одном купе с военными летчиками, возвращавшимися на фронт после ранения. Увидели они церковнослужителя и спрашивают: «Вы что, в Бога верите?» - «Верю», - говорит Владыка. - «А мы не верим, - смеются летчики, - так как все небо облетали, Бога так и не видели». Достает тогда архиепископ Лука удостоверение профессора медицины и говорит: «Я тоже не одну операцию сделал на мозгу человека: вскрываю черепную коробку, вижу под ней мозговой жир, а ума там не вижу. Значит ли это, что ума у человека нет?»

- Какой находчивый Владыка, - восхитился Михаил Романович.

- А насчет того, что невинные гибнут, это действительно непонятно, если нет веры в бессмертие, а если есть христианская вера, то все понятно. Страдания невинных обретают высший смысл прощения и искупления. В плане вечности Господь каждую слезинку ребенка утрет. Всем Бог воздаст, если не в этой жизни, так в будущей, по заслугам каждого.

После исповеди и причащения отец Александр пособоровал Михаила Романовича. После соборования тот признался:

- Веришь ли, батюшка, на войне смерти не боялся, в лобовую атаку на фашиста шел, а теперь боюсь умирать, что там ждет - пустота, холодный мрак? Приблизилась эта черта ко мне, а перешагнуть ее страшно, назад еще никто не возвращался.

- Страх перед смертью у нас от маловерия, - сказал отец Александр и, распрощавшись, ушел. После его ухода Михаил Романович сказал жене:

- Хороший батюшка, наш человек, все понимает.

Ободренная этим высказыванием, Анастасия Матвеевна робко сказала:

- Мишенька, нам бы с тобой повенчаться, как на поправку пойдешь, а то, говорят, невенчанные на том свете не увидятся.

- Ну вот, опять за старое, да куда нам венчаться, это для молодых, засмеют ведь в церкви. Сорок лет прожили невенчанные, а теперь, здрасте, вот мы какие.

- Ради меня, Мишенька, если любишь. Пожалуйста.

- Любишь-не любишь, - проворчал Михаил Романович. - Еще выздороветь надо. Иди, я устал, подремлю малость. Коли выздоровлю, там видно будет, поговорим.

- Правда? - обрадовалась Анастасия Матвеевна. - Обязательно выздоровеешь, быть другого не может, - и, чмокнув мужа в щеку, заботливо прикрыла его одеялом.

Произошло действительно чудо, в чем нисколько не сомневалась Анастасия Матвеевна. На следующий день Михаил пошел на поправку. Когда пришел участковый врач, то застал Михаила Романовича пьющим на кухне чай и читающим газету. Померив давление и послушав сердце, подивился:

- Крепкий вы народ, фронтовики.

Когда Анастасия Матвеевна напомнила мужу о венчании, он отмахнулся:

- Погоди, потом решим. Куда торопиться?

- Когда же потом? Скоро Великий пост, тогда венчаться аж до Красной горки нельзя.

- Сказал потом, значит, потом, - с ноткой раздражения в голосе ответил он.

Анастасия Матвеевна пробовала еще несколько раз заводить разговор о венчании, но, почувствовав, что нарывается на скандал, сразу умолкала. Так и наступило Прощеное воскресенье и начался Великий пост. Анастасия Матвеевна старалась не пропускать ни одной службы, в первую неделю ходила вообще каждый день. Потом стала недомогать, снова, как раньше, появились сильные боли в правом боку. А к концу поста вовсе разболелась и слегла. Сын Игорь свозил ее в поликлинику, оттуда направили на обследование в онкологию. Когда они вернулись, Игорь отвел отца в сторону:

- Папа, у мамы рак печени, уже последняя стадия, врачи сказали: осталось немного.

- Что значит - немного? Точно проверили, может, ошибаются? Чем-то можно помочь? Операцию сделать, в конце концов, - растерянно произнес Михаил Романович.

Сын отрицательно покачал головой.

- Надо готовиться к худшему, папа. Не знаю, маме говорить или нет?

- Что ты, сынок, не надо раньше времени расстраивать, я сам с ней поговорю.

Он сел к кухонному столу, обхватил свою седую голову руками и сидел так минут пять, потом решительно встал.

- Пойду к ней.

Подойдя, сел на краешек кровати, взял нежно за руку.

- Что же ты расхворалась, моя верная подруга? Давай поправляйся скорей, Пасха приближается, куличи будем печь, яички красить.

- Что сказали врачи, Миша? - прямо посмотрев ему в глаза, спросила она.

Михаил Романович суетливо завертел головой.

- Ну что-что сказали, надо лечиться - и поправишься. Вон сколько лекарств тебе понавыписывали.

- Не ври, Мишенька, ты же не умеешь врать, я и так сама все понимаю. Умирать мне не страшно, надо только подготовиться достойно к смерти, по-христиански. Ты мне отца Александра приведи, пусть исповедует, причастит, да и пособороваться хочу. Так мы с тобой и не повенчались, как пред Богом предстанем?

- Милая Настенька, ты выздоравливай, ради Бога, и сразу пойдем венчаться.

- Теперь уж, наверное, поздно. Страстная седмица начинается. Затем Светлая, до Фомина воскресенья я не дотяну. Значит, Богом не суждено.

Михаил Романович шел в церковь за отцом Александром и про себя бормотал:

- Это как же - не суждено? Что значит - не суждено? Ведь мы как-никак сорок лет прожили.

В церкви повстречавшись с отцом Александром, договорился, что утром тот подъедет к ним. Поговорил с ним насчет желания венчаться. Отец Александр задумался:

- На Страстной однозначно нельзя, на Светлой, хоть и не принято по уставу, но исключение можно сделать. - Посмотрел на осунувшегося Михаила Романовича, добавил: - Если будем усердно молиться, она доживет и до Красной горки, я в этом уверен.

- Буду, конечно, молиться, только не знаю как.

Отец Александр подвел его к иконе Михаила Архангела.

- Здесь Ваша супруга постоянно стояла за службой, наверное, за Вас молилась Вашему Ангелу-хранителю. Я Вам предлагаю, пока она болеет, заменить ее на этом боевом посту, я не шучу, когда говорю про боевой пост. Апостол Павел пишет: «Наша брань не против крови и плоти, но против духов злобы поднебесных».

От этих слов все сразу встало для Михаила Романовича на свои места. Его соратница, его боевая подруга, его милая жена, пока он дома отлеживался у телевизора с газетой, была на боевом посту. Она боролась за него, за свою семью, против врагов невидимых, а потому более коварных, более опасных. Боролась одна, не имея в нем никакой помощи. Мало того, что он не поддерживал ее в этой борьбе, он еще потакал врагу. Теперь, когда она лежит больная, он должен встать на этот боевой пост. И он встанет, ему ли, старому вояке, не знать, что такое долг воина-защитника. Он встанет, обязательно встанет, и ничто не помешает ему в этом.

Анастасия Матвеевна заметила, что муж ее вернулся какой-то подтянутый, собранный, решительный и даже помолодевший.

- Настя, завтра утром батюшка придет, буду собороваться вместе с тобой. Сейчас покажи мне, какие молитвы читать, я за тебя и за себя почитаю.

- Мишенька, что с тобой? - еще не веря всему, прошептала Анастасия Матвеевна.

- Ничего. Вместе воевать будем.

- С кем воевать, Миша? - даже испугалась Анастасия Матвеевна.

- С духами злобы поднебесной, - отчеканил полковник. - И раскисать не будем, - увидев слезы на глазах жены, добавил он.

- Да это я от радости, Миша, только от радости.

- Ну это другое дело.

Каждый день на Страстной седмице Михаил Романович ходил в храм. Стоять приходилось подолгу, службы Страстной седмицы особые, длинные. Но он мужественно выстаивал их от начала и до конца, хотя и не понимал, что и для чего происходит, но боевой пост есть боевой пост, приказано - стой, высшее командование само знает. Высшим командованием для него в данном случае был отец Александр. После службы он часто подходил к нему, что-нибудь спрашивал. Как-то поделился своими переживаниями.

- Сам-то я хожу сейчас в церковь, а вот сын со снохой... Их разве заставишь? Наш грех: сами не ходили в молодости и детей не приучили.

- Да, это проблема не только ваша, многие подходят с подобным вопросом. Честно признаться, не знаю, что и отвечать. Советую усиленно молиться за детей, молитва родителей много может. Мне как-то рассказывали один случай. У одного верующего человека был неверующий сын. Отец, конечно, переживал сильно. А перед тем как умереть, завещал сыну, чтобы он после смерти в течение сорока дней заходил в его комнату каждый день на пятнадцать минут, ничего не делал, только молча бы сидел. Сын исполнил последнюю просьбу отца. А как сорок дней прошло, сын сам пришел в храм. Я думаю, что просто тот отец понимал, что молодежь в суете живет. Некогда над вечным подумать: о смысле жизни, о своей душе, о бессмертии, о Боге.

Великим четвергом Михаил Романович причастился, а вечером после чтения двенадцати Евангелий умудрился принести домой огонь в самодельном фонарике. От него зажгли лампадку в комнате Анастасии Матвеевны. В субботу сходил в церковь, освятил кулич и крашеные яйца. Кулич испекла им сноха, а яйца красил сам Михаил Романович, так как Анастасия Матвеевна, вконец обессиленная, постоянно лежала в кровати. Врач-онколог, курирующий ее, был удивлен, узнав, что она до сих пор жива. После ночной Пасхальной службы Михаил Романович пришел весь сияющий, уже с порога закричал:

- Христос Воскресе!

- Воистину Воскресе! - ответила чуть слышно Анастасия Матвеевна, любуясь своим мужем, который на Пасху вырядился в свой парадный мундир со всеми наградами, раньше он надевал его только на 9 Мая.

- Ты прямо как на День Победы, - улыбаясь, сказала она.

- А сегодня и есть День Победы, победы над смертью, так в проповеди отец Александр и сказал. Они поцеловались три раза.

- Ты давай поправляйся, в следующее воскресенье, на Красную горку, поедем в церковь венчаться.

- Как уж Бог даст, но я буду ждать.

В воскресенье подъехал сын вместе со снохой на своей машине. Сноха помогла Анастасии Матвеевне надеть ее лучшее платье. Михаил Романович с сыном под руки осторожно вывели и усадили в машину Анастасию Матвеевну. В храме отец Александр разрешил поставить для нее стул. Так и венчались: Анастасия Матвеевна сидела, а рядом в парадном мундире стоял ее любимый супруг. Во время венчания он несколько раз поглядывал с заботливостью на нее, а она отвечала полным благодарности взглядом: мол, все со мною в порядке, не беспокойся и молись. Домой привезли Анастасию Романовну совсем ослабевшую и почти что на руках внесли и уложили в постель прямо в платье. Дети уехали, обещав вечером подъехать проведать. Михаил Романович сел на стул рядом с кроватью жены и взял ее за руку.

- Спасибо, Мишенька, я сегодня такая счаст-ливая. Теперь можно спокойно помереть.

- Как же я? - растерялся Михаил Романович.

- Мы же с тобой повенчанные, нас смерть не разлучит. Я чувствую, что сегодня умру, но ты не скорби, как прочие, не имеющие упования, мы с тобой там встретимся непременно. Ты помнишь, как мы с тобой первый раз повстречались?

- Конечно, помню: в Доме офицеров, на вечере по случаю Дня Победы, ты еще все с капитаном Кравцовым танцевала, я тебя еле от него отбил.

- Дурачок, я как тебя увидела - сразу полюбила, и никакие Кравцовы мне были не нужны.

- Настенька, ты знаешь, мне очень стыдно, хоть и прошло много лет, все же совесть напоминает. Встретимся на том свете, говорят, там все рано или поздно откроется. Так вот, чтобы для тебя не было неожиданностью, короче, хочу признаться: я ведь тогда с Клавкой... Ну, словом, бес попутал.

- Я знала, Мишенька, все знала. В то время мне так больно было, так обидно, что жить не хотелось. Но я любила тебя, вот тогда-то я впервые в церковь пошла. Стала молиться перед иконой Божией Матери, плакать. Меня священник поддержал, сказал, чтобы не разводилась, а молилась за тебя, как за заблудшего. Не будем об этом больше вспоминать. Не было этого вовсе, а если было, то не с нами, мы теперь с тобой другие.

Михаил Романович наклонился и поцеловал руку супруге.

- Тебя любил, только тебя любил, всю жизнь только тебя одну.

- Почитай мне, Миша, Священное Писание.

- Что из него почитать?

- А что откроется, то и почитай.

Михаил Романович открыл Новый Завет и начал читать:

- Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает... - он вдруг заметил, что супруга перестала дышать и, подняв голову от книги, увидел застывший взгляд его милой жены, устремленный на угол с образами.

- Мы скоро увидимся, Настенька, - сказал он, закрывая ей глаза. Затем он встал, подошел к столу, взял лист бумаги и стал писать: «Дорогой мой сынок, прости нас, если что было не так. Похорони по-христиански. Сынок, выполни мою последнюю просьбу, а не выполнить последнюю просьбу родителей, ты же знаешь, великий грех. После того как похоронишь нас с мамой, в течение сорока дней заходи в эту комнату и посиди здесь минут пятнадцать-двадцать каждый день. Вот такая моя последняя просьба. Поцелуй за меня Люсю и внуков. Христос Воскресе! Твой отец».

Затем он подошел, поцеловал жену и, как был в мундире, лег с нею рядом, взял ее за руку и, закрыв глаза, сказал:

- Пойдем вместе, милая, я тебя одну не оставлю.

Когда вечером Игорь с женою приехали к родителям, то долго не могли дозвониться, так и открыли дверь своим ключом. Прошли в спальню и увидели, что мать с отцом лежат на кровати рядом, взявшись за руки, он в своем парадном мундире, а она в нарядном платье, в котором сегодня венчалась. Лица у обоих были спокойные, умиротворенные, даже какие-то помолодевшие, казалось, они словно уснули, вот проснутся - и так же, взявшись за руки, пойдут вместе к своей мечте, которая ныне стала для них реальностью.

Волгоград,
январь 2002 г.

[Иулия]

Счастье.

Как-то после Обедни подошла ко мне одна из прихожанок. И мы с ней долго беседовали, потом она мне сказала: «Знайте, отец Константин, я очень счастливая женщина». — «Да что вы? — заинтересовался я. — Такое признание приходится слышать крайне редко. В чем же ваше счастье?» — «В детях». — «Ну, это понятно, вырастили хороших детей и этим счастливы». — «Да нет, батюшка, счастье у меня особенное, дети-то ведь не мои». — «А чьи же?» — «Ну, уж раз начала, придется вам все рассказать...

В молодости я жила в провинции с родителями и, окончив школу, начала готовиться в высшее учебное заведение. Лето. Все гуляют, а я сижу зубрю и только сквозь стены слышу разговоры о том, какие у нас в городе новости. Вот так через стену услыхала, что у Николая, товарища моего старшего брата, скоропостижно умерла жена и пятерых ребят оставила. Пожалела его про себя, но помочь ничем не могу. Зубрить надо, приемные экзамены на носу. Вот сижу как-то с книжками, отец на террасе, и слышу, что к нему Николай пришел, а его у нас в семье очень любили и знали с детства. Отец ласково его принял, усадил и, слышу, утешает: «Ничего, Колюша, не горюй! Другую жену найдешь и счастливым будешь!» -»Эх, Иван Михайлович, Иван Михайлович, жену-то я, может быть, и найду, но не жена мне нужна, а мать детям. Где мать для них возьму? Ведь пятеро их, мал мала меньше. Старший уже что-то понимает, а младшие ничего не смыслят и знай кричат: «Мама, где наша мама?» Всю душу надорвали. От тоски похудели, ручонки тоненькие сделались, есть не хотят и только мать зовут. А мать — в могиле», — сказал и зарыдал...

Он сильный такой, Николай-то, а тут плачет как маленький. Отец растерялся и знай твердит: «Найдется, Колюша, и такая, верь мне, найдется». А я сижу, слушаю и не могу понять, что со мной творится, — как будто в душе что-то большое растет и радостное. И как хвачу я тригонометрией об пол, выбежала на террасу и громко говорю: «Правильно отец сказал, найдется, вот и нашлась, бери меня, Коля». Отец как закричит: «С ума ты сошла? Куда ты на пятерых-то лезешь? Девчонка глупая!» Потом на Николая накинулся: «Уходи ты! Что девку с толку сбиваешь, ей в институт готовиться надо». А Николай не уходит и только мне руки протягивает. Я схватила их да вместе с ним с террасы и побежала прямо к нему домой. Пока я с ним шла, у меня в душе какие-то сомнения возникать начали насчет того, правильно ли я делаю, но как вошли мы в дом, как увидела я всех пятерых, жалких, плачущих, головенки растрепанные, и возле них равнодушную, сонную няньку, сразу же сомнения ушли.

Дома у меня были крик, плач, уговоры, но я на своем стояла твердо. И вместо института пошла с Николаем в ЗАГС, а потом и под венец.

Первые дни моей новой жизни были очень трудными, но я ребяток крепко полюбила, а они меня. А Николай на меня, как говорится, Богу молился. И хоть особенной любви у нас не было, потому что я всю ее отдала детям, но были мы очень счастливы. Так и прошла моя жизнь.

Подросли дети, муж умер. Сейчас все переженились и замуж повыходили, а у меня одно дело: от одного к другому в гости езжу. Живу у дочки, а сын уже покоя не дает: «Дорогая мамочка, когда приедешь?» Та, у которой живу, не отпускает, а остальные тоже пишут: «Что нас забыла? Ждем!» Сейчас самый младший из армии вернулся и сказал: «Никуда тебя не отпущу, сиди со мной дома, я ведь самый маленький».

из книги "Не придуманные рассказы"

[Иля]

"КРЕСТИНЫ"
(свящ. Яр.Шипов)

Возвращаюсь из соседнего района - по благословению архиерея совершал первое богослужение в восстановленном храме, а прямых дорог туда нет, надо давать большого крюка и даже выбираться в другую область, чтобы проехать на поезде. Вот и еду. Ночь. Клонит ко сну. Прошу проводника разбудить меня возле нужного полустаночка и засыпаю. А он сам проспал, и пришлось ехать до следующей станции.
Ночь, метель, кроме меня, никто не сошел с поезда. Бетонная коробочка - вокзал, расписание -обратный поезд после полудня, промерзшие скамьи... Постучался в дверь с надписью: «Посторонним вход запрещен». Говорят: «Войдите». Вхожу: теплынь, и женщина-диспетчер сидит перед пультом. Объясняю ситуацию, прошу погреться. Разрешила и даже угостила чайком. Над пультом - схема железнодорожного узла: два магистральных пути и один тупичок - не больно сложно, надо признать. Работой она определенно не была перегружена, и мы потихоньку разговорились. Выяснилось, что мужа у нее нет, то есть он, конечно, был, но, как водится, сильно пьющий, и потому пришлось его выгнать, и от всей этой канители остался непутевый сын-школьник, которого надо бы, пользуясь случаем, немедленно окрестить. Еще выяснилось, что я смогу выехать в восемь утра на путейской дрезине, а до того времени в нужную сторону вообще никакого движения не будет.
Крестить - так крестить. Осталось только дождаться сменщицы.
- Ну да кто-нибудь появится, пошлю за ней, чтобы пришла пораньше, она рядом живет.
Тут же и появился, да не кто-нибудь, а милиционер. Сказал, что в леспромхозе убийство и ему надо срочно ехать на следствие. Следователя сгоняли за сменщицей, а диспетчер тем временем связалась по рации с машинистом попутного поезда, состав притормозил, и наш посыльный отправился изучать унылые обстоятельства ординарной попойки, завершившейся столь печальным исходом.

После передачи дежурства сходили в бедную квартирку диспетчерши, окрестили парнишку, потом вернулись на станцию, где уже тарахтела дрезина. Просторная будка была забита путейцами в рыжих жилетах: они заботливо усадили меня поближе к чугунной печурке, топившейся углем, а требный чемоданчик и сумку с облачением пристроили у кого-то на коленях.
По временам дрезина останавливалась и кто-либо из рабочих выходил: в этих местах обыкновенно неподалеку от дороги стоял сарайчик - с инструментом, наверное. Остановились у переезда. Здесь был большой сараище, а кроме него, целый хутор: дом, хлев, дровяник, колодец, стог сена... Стояли долго: рабочие уходили, приходили, совещались и уходили снова. Наконец выяснилось, что у хозяина хутора - путевого обходчика - недавно родился сын, и надо бы окрестить, а народ меня подождет: в графике - «окно», дрезина никому не мешает.
Крестить - так крестить. Пошел в дом. Спрашиваю, как назвали младенца. Оказалось - мой тезка, да еще полный: и отчества одинаковые. Обстоятельство это было воспринято как добрый знак и произвело на путейцев столь сильное впечатление, что уже через полчаса после совершения таинства некоторые уложили свои светлые лики в тарелки. Остальные присоединились к ним чуть попозже.
Вышел на крыльцо, чтобы проветриться от табачного дыма, гляжу: стоит состав с углем. Я - к тепловозу: кричу машинисту и его помощнику, что все уже потеряли управленческие способности и некому стронуть дрезину с места. А они спокойно кивают и даже позевывают: ну, думаю, на пути духовного делания ребята достигли очень больших высот - полнейшего то есть бесстрастия...
Я полагал, что дрезину подцепят спереди и будут толкать, однако вместо этого помощник показал, как увеличивать скорость, как тормозить, и благословил отправляться.
...Перед входным светофором я снизил скорость - и хорошо сделал, потому что меня бросили на тупиковый путь и дрезина запрыгала на стрелках, грозя соскочить в снег. Еще издали увидел я человека в красной фуражке, решил, что предстоят серьезные разговоры, и пошел сдаваться. Однако человек сказал мне: «Приветик», и таким обыденным тоном, словно именно я каждое утро пригонял сюда эту дрезину.
- А где Семен-то? - спросил еще он.
Я честно признался, что не ведаю.
- Дак он что - не приехал?
Я даже огляделся: не вышел ли кто-нибудь, кроме меня, из пустой дрезины. Но нет: кругом никого не было.
— И Алик не приехал? - недоверчиво поинтересовался человек в красной фуражке.
- И Алик.
- И Федотыч?
- И Федотыч.
- А все-таки, где Семен-то?..
- Наверное, у тезки.
- У какого?
- У моего.
- А-а, - и пошел на станцию.
По главному пути прогрохотал товарняк. Помощник машиниста смотрел в окошко. Я помахал ему рукой, однако ответа не последовало: лишь проводил меня задумчивым взглядом.
Подвернулась попутка: водитель был из нашего района и знал меня. Он рассказал, что у него тяжело заболел сын и надо бы срочно окрестить.
Крестить - так крестить. Сил у меня уже не оставалось: на всякий случай приметил, как переключаются скорости, и заснул.

[Иля]

Погиб при исполнении. прот.Николай Агафонов
(Некриминальная история)

Нет больше той любви, как если кто по­ложит душу свою за друзей своих.
Евангелие от Иоанна, 15, 13
И когда уже кончит над всеми, тогда воз­глаголет и нам: «Выходите, - скажет, - и вы! Выходите пьяненькие, выходите слабенькие, выходите соромники!» И мы выйдем все, не стыдясь, и станем. И ска­жет: «Свиньи вы! Образа звериного и печати его; но приидите и вы!» И возглаго­лют премудрые, возглаголют разумные: «Господи! Почто сих приемлеши?» И ска­жет: «Потому их приемлю, премудрые, потому их приемлю, разумные, что ни единый из сих сам не считал себя достой­ным сего...»
Ф. М. Достоевский. «Преступление и наказание»

Было уже десять часов вечера, когда в епархиальном управлении раздался резкий звонок. И только что прилегший отдохнуть Степан Семенович, ночной сторож, недовольно ворча: «Кого это нелегкая носит?», шаркая стоптанными до­машними тапочками, поплелся к двери. Даже не спрашивая, кто звонит, он раздраженно крикнул, остановившись перед дверью:
- Здесь никого нет, приходите завтра утром.
Но за дверью бесстрастный голос ответил:
- Срочная телеграмма, примите и распишитесь.
Получив телеграмму, сторож принес ее в свою каморку, включил настольную лампу и, нацепив очки, стал читать. «27 июля 1979 года протоиерей Федор Миролюбов трагически погиб при исполнении служебных обязанностей, ждем даль­нейших указаний. Церковный совет Никольской церкви села Бузихино».
- Царство Небесное рабу Божьему отцу Федору, - сочувст-венно произнес Степан Семенович и еще раз перечитал теле­грамму вслух. Смущала формулировка: «Погиб при исполне­нии...» Это совершенно не клеилось со священническим чи­ном.
«Ну там милиционер или пожарный, в крайнем случае сто­рож, не приведи, конечно, Господи, это еще понятно, но отец Федор?» - пожал в недоумении плечами Степан Семенович.
Отца Федора он знал хорошо, когда тот еще служил в кафед­ральном соборе. Батюшка отличался от прочих клириков собо­ра простотой в общении и отзывчивым сердцем, за что и был любим прихожанами. Десять лет назад у отца Федора случи-лось большое горе в семье - убит был его единственный сын Сергей. Произошел этот случай, когда Сергей шел домой пора­довать родителей выдержанным экзаменом в медицинский ин­ститут, хотя отец Федор мечтал, что сын будет учиться в семи­нарии.
- Но раз выбрал путь не духовного, а телесного врача, все равно - дай ему Бог счастья... Меня будет на старости лечить, - говорил отец Федор Степану Семеновичу, когда они си­дели за чаем в сторожке собора. Тут-то их и застала эта страш­ная весть.
По дороге из института увидел Сергей, как четверо парней избивают пятого прямо рядом с остановкой автобуса. Женщи­ны на остановке криками пытались урезонить хулиганов, но те, не обращая внимания, уже лежащего молотили ногами. Муж-чины, стоявшие на остановке, стыдливо отворачивались. Сер­гей, не раздумывая, кинулся на выручку. Кто его потом ножом пырнул, следствие только через месяц разобралось. Да что от этого проку, сына отцу Федору уже никто вернуть не мог. Со­рок дней после смерти сына отец Федор служил каждый день заупокойные обедни и панихиды. А как сорок дней прошло, стали частенько замечать отца Федора во хмелю. Бывало, и к службе приходил нетрезвым. Но старались не укорять, пони­мая его состояние, сочувствовали ему. Однако вскоре это стало делать все труднее. Архиерей несколько раз переводил отца Фе­дора на должность псаломщика, для исправления от винопи­тия. Но один случай заставил Владыку пойти на крайние меры и уволить отца Федора за штат.
Как-то, получив месячную зарплату, отец Федор зашел в рю-мочную, что находилась недалеко от собора. Завсегдатаи этого заведения относились к батюшке почтительно, ибо по своей доброте он потчевал их за свой счет. В этот раз была годовщи­на смерти сына, и отец Федор, кинув на прилавок всю зар­плату, приказал угощать всех, кто пожелает, весь вечер. Буря восторгов, поднявшаяся в распивочной, вылилась в конце пьян­ки в торжественную процессию. С соседней строительной пло­щадки были принесены носилки, на них водрузили отца Федо­ра и, объявив его Великим Папой Рюмочной, понесли через весь квартал домой. После этого случая отец Федор и угодил за штат. Два года он был без служения до назначения его в Бузи­хинский приход.
Степан Семенович в третий раз перечитал телеграмму и, по­вздыхав, стал набирать номер домашнего телефона Владыки. Трубку поднял келейник Владыки Слава.
- Его Высокопреосвященство занят, зачитайте мне теле­грамму, я запишу, потом передам.
Содержание телеграммы Славу озадачило не меньше, чем сторожа. Он стал размышлять: «Трагически погибнуть в наше время - пара пустяков, что весьма часто и происходит. Вот, на­пример, в прошлом году погиб в автомобильной катастрофе протодиакон с женой. Но при чем здесь служебные обязанно­сти? Что может произойти во время богослужения? Наверное, эти бузихинцы что-то напутали».
Слава был родом из тех мест и село Бузихино знал хорошо. Оно было знаменито строптивым характером сельчан. С не­обузданным нравом бузихинцев пришлось столкнуться и ар­хиерею. Бузихинский приход доставлял ему хлопот более, чем все остальные приходы епархии, вместе взятые. Какого бы свя­щенника к ним архиерей не назначал, долго тот там не задер­живался. Прослужит год, ну от силы другой - и начинаются жалобы, письма, угрозы. Никто на бузихинцев угодить не мог. Одно время за год три настоятеля пришлось сменить. Рассер­дился архиерей, вообще два месяца к ним никого не назначал. Бузихинцы эти два месяца, как беспоповцы, сами читали и пели в церкви. Только от этого мало утешения, обедню-то без батюшки не отслужишь, стали просить священника. Архи­ерей говорит им:
- Нет у меня для вас священника, к вам на приход уже ни­кто не желает ехать...
Но те не отступают, просят, умоляют:
- Хоть кого-нибудь, хоть на время, а то Пасха приближается! Как в такой великий праздник без батюшки? Грех.
Смилостивился над ними архиерей, вызвал к себе бывшего в то время за штатом протоиерея Федора Миролюбова и говорит ему: «Даю тебе, отец Федор, последний шанс для исправления, назначаю настоятелем в Бузихино, продержишься там три года - все прощу».
Отец Федор от радости в ноги архиерею поклонился и, побо­жившись, что уже месяц, как в рот не берет ни грамма, доволь­ный поехал к месту своего назначения.
Проходит месяц, другой, год. Никто к архиерею жалобы не шлет. Это радует его Высокопреосвященство, но в то же время и беспокоит: странно, что жалоб нет. Посылает благочинного отца Леонида Звякина узнать, как обстоят дела. Отец Леонид съездил, докладывает:
- Все в порядке, прихожане довольны, церковный совет до­волен, отец Федор тоже доволен.
Подивился архиерей такому чуду, а с ним и все епархиаль­ные работники, но стали ждать: не может такого быть, чтобы второй год продержался. Но прошел еще год, третий пошел. Не вытерпел архиерей, вызывает отца Федора, спрашивает:
- Скажи, отец Федор, как это тебе удалось с бузихинцами общий язык найти?
- А это нетрудно было, - отвечает отец Федор. - Я как приехал к ним, так сразу смекнул их главную слабость, на ней и сыграл.
- Это как же? - удивился архиерей.
- А понял я, Владыко, что бузихинцы - народ непомерно гордый, не любят, когда их поучают, вот я им и сказал на пер­вой проповеди: так мол и так, братья и сестры, знаете ли вы, с какой целью меня к вам архиерей назначил?
Они сразу насто­рожились: «С какой такой целью?» - «А с такой целью, мои возлюбленные, чтобы вы меня на путь истинный направили». Тут они совсем рты разинули от удивления, а я дальше валяю: «Семинариев я никаких не кончал, а с детских лет пел и читал на клиросе и потому в священники вышел как бы полуграмот­ным. И, по недостатку образования, пить стал непомерно, за что и был уволен со службы за штат». Тут они сочувственно за­кивали головами. «И, оставшись, - говорю, - без средств к про­питанию, я влачил жалкое существование за штатом. В довер­шение ко всему моя жена оставила меня, не желая разделять со мной моей участи».
Как такое сказал, так у меня на глазах сле­зы сами собой навернулись. Смотрю, и у прихожан глаза на мокром месте. «Так бы мне и пропасть, - продолжаю я, - да наш Владыко, дай Бог ему здоровья, своим светлым умом смек­нул, что надо меня для моего же спасения назначить к вам на приход, и говорит мне: «Никто, отец Федор, тебе во всей епар­хии не может помочь, окромя бузихинцев, ибо в этом селе жи­вет народ мудрый, добрый и благочестивый. Они тебя наставят на путь истинный». А потому прошу вас и молю, дорогие бра­тья и сестры, не оставьте меня своими мудрыми советами, под­держите, а где ошибусь - укажите. Ибо отныне вручаю в руки ваши судьбу свою». С тех пор мы и живем в мире и согласии.
На архиерея этот рассказ, однако, произвел удручающее впе-чатление.
- Что такое, отец Федор? Как вы смели приписывать мне слова, не произносимые мной? Я вас послал как пастыря, а вы приехали на приход овцой заблудшей. Выходит, не вы паству пасете, а она вас пасет?
- А по мне, - отвечает отец Федор, - все равно, кто кого па­сет, лишь бы мир был и все были довольны.
Этот ответ совсем вывел архиерея из себя, и он отправил отца Федора за штат.
Бузихинцы вновь присланного священника вовсе не приняли и грозились, что если отца Федора им не вернут, то они до само­го Патриарха дойдут, но от своего не отступят. Самые ретивые предлагали заманить архиерея на приход и машину его вверх ко­лесами перевернуть, а назад не перевертывать, пока отца Федора не вернут. Но архиерей уже сам поостыл и решил скандала дале­ко не заводить. И отца Федора вернул бузихинцам.
Пять лет прошло с того времени. И вот теперь Слава держал телеграмму, недоумевая, что же могло произойти в Бузихине.
А в Бузихине произошло вот что. Отец Федор просыпался всегда рано и никогда не залеживался в постели; умывшись, прочитывал правило. Так начинался каждый его день. Но в это утро, открыв глаза, он почти полчаса понежился в постели с бла­женной улыбкой: ночью видел свою покойную мать. Сны отец Федор видел редко. А тут такой необычный, такой легкий и светлый.
Сам отец Федор во сне был просто мальчиком Федей, скакав­шим на коне по их родному селу, а мать вышла к нему из дома навстречу и крикнула: «Федя, дай коню отдых, завтра поедете с отцом на ярмарку». При этих словах отец Федор проснулся, но сердце его продолжало радостно биться, и он мечтательно улы­бался, вспоминая детство. Видеть мать во сне он считал хоро­шим признаком, значит, душа ее спокойна, потому как в церкви за нее постоянно возносятся молитвы об упокоении.
Бросив взгляд на настенные ходики, он кряхтя встал с посте­ли и побрел к умывальнику. После молитвы по обыкновению пошел пить чай на кухню, а напившись, расположился тут же читать только что принесенные газеты. Дверь приоткрылась - и показалась вихрастая голова Петьки, внука церковного звона­ря Парамона.
- Отец Федор, а я Вам карасей принес, свеженьких, только что наловил.
- Ну проходи, показывай свой улов, - добродушно пробасил отец Федор.
Приход Пети был всегда для отца Федора радостным со­бытием, он любил этого мальца, чем-то напоминавшего ему своего собственного покойного сына. «О, если бы он прошел мимо, не осиротил бы своего отца, сейчас бы у меня были бы, наверное, внуки. Но так, значит, Богу угодно», - мучительно размышлял отец Федор.
Петьку без гостинца не оставлял, то конфет ему полные карманы набьет, то пряников. Но, конечно, понимал, что Петя не за этим приходит к нему, а уж больно лю­бопытный, обо всем расспрашивает отца Федора, да такие во­просы иногда мудреные задает, что и не сразу ответишь.
- Маленькие карасики, - оправдывался Петя, в смущении протягивая целлофановый мешочек с дюжиной небольших, с ла­донь, карасей.
- Всякое даяние благо, - прогудел отец Федор, кладя кара­сей в холодильник. - Да и самое главное, что от труда рук сво­их принес подарок. А это я для тебя припас, - и с этими слова­ми он протянул Петьке большую шоколадную плитку.
Поблагодарив, Петя повертел шоколад в руке, попытался су­нуть в карман, но шоколад не полез, и тогда он проворно сунул его за пазуху.
- Э-э, брат, так дело не пойдет, пузо у тебя горячее, шоколад растает - и до дому не донесешь, лучше в газету заверни. А те­перь, коли не торопишься, садись, чаю попьем.
- Спасибо, батюшка, мать корову подоила, так молока уже напился.
- Все равно садись, что-нибудь расскажи.
- Отец Федор, мне дед говорит, что когда я вырасту, получу от Вас рекомендацию и поступлю в семинарию, а потом буду священником, как Вы.
- Да ты еще лучше меня будешь. Я ведь неграмотный, в се­минариях не учился, не те годы были, да и семинариев тогда уже не было.
- Вот Вы говорите «неграмотный», а откуда же все знаете?
- Читаю Библию, еще книжки кое-какие есть. Немного и знаю.
- А папа говорит, что нечего в семинарии делать, так как скоро Церковь отомрет, а лучше идти в сельхозинститут и стать агрономом, как он.
- Ну, сказанул твой батя, - усмехнулся отец Федор. - Я ум­ру, отец твой умрет, ты когда-нибудь помрешь, а Церковь будет вечно стоять, до скончания века.
- Я тоже так думаю, - согласился Петя. - Вот наша церковь сколько лет стоит, и ничего ей не деется, а клуб вроде недавно построили, а уж трещина по стене пошла. Дед говорит, что раньше прочно строили, на яйцах раствор замешивали.
- Тут, брат, дело не в яйцах. Когда я говорил, что Церковь будет стоять вечно, то имел в виду не наш храм, это дело рук человеческих, может и разрушиться. Да и сколько на моем веку храмов да монастырей взорвали и поломали, а Церковь живет. Церковь - это все мы, верующие во Христа, и Он - глава на­шей Церкви. Вот так, хоть твой отец грамотным на селе слывет, но речи его немудрые.
- А как стать мудрым? Сколько надо учиться, больше, чем отец, что ли? - озадачился Петя.
- Да как тебе сказать... Я встречал людей совсем неграмот­ных, но мудрых. «Начало премудрости - страх Господень», - так сказано в Священном Писании.
Петя хитро сощурил глаза:
- Вы в прошлый раз говорили, что Бога любить надо. Как это можно и любить, и бояться одновременно?
- Вот ты мать свою любишь?
- Конечно.
- А боишься ее?
- Нет, она же не бьет меня, как отец.
- А боишься сделать что-нибудь такое, отчего мама твоя сильно бы огорчилась?
- Боюсь, - засмеялся Петя.
- Ну тогда, значит, должен понять что это за «страх Госпо­день».
Их беседу прервал стук в дверь. Вошла теща парторга колхо­за, Ксения Степановна. Перекрестилась на образа и подошла к отцу Федору под благословение.
- Разговор у меня, батюшка, наедине к тебе, - и бросила ко­сой взгляд на Петьку.
Тот, сообразив, что присутствие его нежелательно, распро­щавшись, юркнул в дверь.
- Так вот, батюшка, - заговорщицким голосом начала Семе­новна, - ты же знаешь, что моя Клавка мальчонку родила, вот два месяца как некрещеный. Сердце-то мое все изболелось: и сами невенчанные, можно сказать, в блуде живут, так хоть внучка покрестить, а то не дай Бог до беды.
- Ну а что не несете крестить? - спросил отец Федор, пре­красно понимая, почему не несут сына парторга в церковь.
- Что ты, батюшка, Бог с тобой, разве это можно? Должность-то у него какая! Да он сам не против. Давеча мне и гово­рит: «Окрестите, мамаша, сына так, чтобы никто не видел».
- Ну что же, благое дело, раз надо - будем крестить тайно­образующе. Когда наметили крестины?
- Пойдем, батюшка, сейчас к нам, все готово. Зять на работу ушел, а евоный брат, из города приехавший, будет крестным. А то уедет - без крестного как же?
- Да-а, - многозначительно протянул отец Федор, - без ку­мовьев крестин не бывает.
- И кума есть, племянница моя, Фроськина дочка. Ну, я пойду, батюшка, все подготовлю, а ты приходи следом задними дворами, через огороды.
- Да уж не учи, знаю...
Семеновна вышла, а отец Федор стал неторопливо собирать­ся. Перво-наперво проверил принадлежности для крещения, посмотрел на свет пузырек со Святым Мирром, уже было поч-ти на дне. «Хватит на сейчас, а завтра долью». Уложил все это в небольшой чемоданчик, положил Евангелие, а поверх всего облачение. Надел свою старую ряску и, выйдя, направился че­рез огороды с картошкой по тропинке к дому парторга.
В просторной, светлой горнице уже стоял тазик с водой, а к нему три прикрепленные свечи. Зашел брат парторга.
- Василий, - представился он, протягивая отцу Федору руку. Отец Федор, пожав руку, отрекомендовался:
- Протоиерей Федор Миролюбов, настоятель Никольской церкви села Бузихино.
От такого длинного титула Василий смутился и, растерянно заморгав, спросил:
- А как же по отчеству величать?
- А не надо по отчеству, зовите проще: отец Федор или ба­тюшка, - довольный произведенным эффектом, ответил отец Федор.
- Отец Федор-батюшка, Вы уж мне подскажите, что делать. Я ни разу не участвовал в этом обряде.
- Не обряд, а таинство, - внушительно поправил отец Фе­дор совсем растерявшегося Василия. - А Вам ничего и не надо делать, стойте здесь и держите крестника.
Зашла в горницу и кума, четырнадцатилетняя Анютка, с младенцем на руках. В комнату с беспокойным любопытством заглянула жена парторга.
- А маме не положено здесь на крестинах быть, - строго сказал отец Федор.
- Иди, иди, дочка, - замахала на нее руками Семеновна. - Потом позовем.
Отец Федор не спеша совершил крещение, затем позвал мать мальчика и после краткой проповеди о пользе воспитания детей в христианской вере, благословил мать, прочитав над ней молитву.
- А теперь, батюшка, к столу просим, надо крестины отме­тить и за здоровье моего внука выпить, - захлопотала Семе­новна.
В такой же просторной, как горница, кухне был накрыт стол, на котором одних разносолов не пересчитать: маринован­ные огурчики, помидорчики, квашеная белокочанная капуста, соленые груздочки под сметанкой и жирная сельдь, нарезан­ная крупными ломтиками, посыпанная колечками лука и по­литая маслом. Посреди стола была водружена литровая бутыль с прозрачной, как стекло, жидкостью. Рядом в большой мис­ке дымился вареный картофель, посыпанный зеленым луком. Было от чего разбежаться глазам. Отец Федор с уважением по­смотрел на бутыль.
Семеновна, перехватив взгляд отца Федора, торопясь пояснила:
- Чистый первак, сама выгоняла, прозрачный, как слезинка. Ну что же ты, Вася, приглашай батюшку к столу.
- Ну, батюшка, садитесь, по русскому обычаю трахнем по маленькой за крестника, - довольно потирая руки, сказал Ва­силий.
- По русскому обычаю надо сперва помолиться и благосло­вить трапезу, а уж потом садиться, - назидательно сказал отец Федор и, повернувшись к переднему углу, хотел осенить себя крестным знамением, однако рука, поднесенная ко лбу, застыла, так как в углу висел лишь портрет Ленина.
Семеновна запричитала, кинулась за печку, вынесла оттуда икону и, сняв портрет, повесила ее на освободившийся гвоздь.
- Вы уж простите нас, батюшка, они ведь молодые, все пар­тийные.
Отец Федор прочел «Отче наш» и широким крестом благо­словил стол:
- Христе Боже, благослови ястие и питие рабом Твоим, яко Свят еси всегда, ныне и присно и во веки веков, аминь.
Слово «питие» он как-то выделил особо, сделав ударение на нем. Затем они сели, и Василий тут же разлил по стаканам само­гон. Первый тост провозгласили за новокрещенного младенца. Отец Федор, выпив, разгладил усы, прорек:
- Хорош первач, крепок, - и стал закусывать квашеной ка­пустой.
- Да разве можно его сравнить с водкой, гадость такая, на хи­мии гонят, а здесь свой чистоган, - поддакнул Василий. - Толь­ко здесь, как приедешь из города домой, и можно нормально от­дохнуть, расслабиться. Недаром Высоцкий поет: «Если водку гнать не из опилок, то чаво б нам было с трех-четырех, пяти бу­тылок?!» - и засмеялся. - И как верно подметил, после водки у меня голова болит, а вот после первака - хоть бы хны, утром опо­хмелишься - и опять пить целый день можно.
Отец Федор молча отдавал должное закускам, лишь изредка кивая в знак согласия головой.
Выпили по второй, за родителей крещеного младенца. Глаза у обоих заблестели и, пока отец Федор, густо смазав горчицей холодец, заедал им вторую стопку, Василий, перестав закусы­вать, закурил папиросу и продолжил разглагольствовать:
- Раньше люди хотя бы Бога боялись, а теперь, - он досад­ливо махнул рукой, - теперь никого не боятся, каждый что хочет, то и делает.
- Это откуда ты знаешь, как раньше было? - ухмыльнулся отец Федор, глядя на захмелевшего кума.
- Так старики говорят, врать-то не станут. Нет, рано мы рели­гию отменили, она ох как бы еще пригодилась. Ведь чему в церкви учат: не убий, не укради... - стал загибать пальцы Васи­лий. Но на этих двух заповедях его запас знаний о религии кон-чился, и он, ухватившись за третий палец, стал мучительно при­поминать еще что-нибудь, повторяя вновь:
- Не убий, не укра­ди...
- Чти отца своего и матерь свою, - пришел ему на выручку отец Федор.
- Во-во, это я и хотел сказать, чти. А они разве чтут? Вот мой балбес, в восьмой класс пошел, а туда же... Понимаешь ли, отец для него - не отец, мать - не мать. Все по подъездам шляется с разной шпаной, домой не загонишь, школу совсем запустил, - и Василий, в бессилии хлопнув руками по коленям, стал разливать по стаканам. - А ну их всех, батюшка, - и, схватившись рукою за рот, испуганно сказал: - Чуть при Вас матом не ругнулся, а я ведь знаю: это грех... при священнике... меня Семеновна предупреждала. Ты уж прости меня, отец Федор, мы - народ про­стой, у нас на работе без мата дело не идет, а с матом - так все понятно. А это грех, батюшка, на работе ругаться матом? Вот ты мне ответь.
- Естественно, грех, - сказал отец Федор, заедая стопку груздочком.
- А вот не идет без него дело! Как рассудить, если дело не идет? - громко икнув, развел в недоумении руками Василий. - А как ругнешься хорошенько, - рубанул он рукой воздух, - так пошло - и все дела, вот такие пироги. А Вы говорите: «Грех».
- А что я должен сказать, что это богоугодное дело, матом ругаться? - недоумевал отец Федор.
- Э-э, да не поймете Вы меня, вот так и хочется выругаться, тогда б поняли.
- Ну выругайся, если так хочется, - согласился отец Федор.
- Вы меня на преступление толкаете, чтобы я - да при святом отце выругался... Да ни за что!
Отец Федор видел, что сотрапезник его изрядно закосел, вы­пивая без закуски, и стал собираться домой. Василий, оконча-тельно сморенный, уронил голову на стол, бормоча:
- Чтобы я выругался, да не х... от меня не дождетесь, я всех в...
В это время зашла Семеновна:
- У, нажрался, как скотина, пить культурно - и то не умеет. Ты уж прости нас, батюшка.
- Ну что ты, Семеновна, не стоит.
- Сейчас, батюшка, тебя Анютка проводит. Я тебе тут яичек свежих положила, молочка, сметанки да еще кое-чего. Анютка снесет.
Отец Федор благословил Семеновну и пошел домой. На­строение у него было прекрасное, голова чуть шумела от выпи­того, но при такой хорошей закуске для него это были пустяки.
На лавочке перед его домом сидела хромая Мария.
- Ох, батюшка, слава Богу, слава Богу, дождалась, - заковыля­ла Мария под благословение отца Федора. - А то ведь никто не знает, куда ты ушел, уж думала - в район уехал, вот беда была бы.
- По какому делу, голубушка? - благословляя, спросил отец Федор.
- Ах, батюшка, ах, родненький, да у Дуньки Кривошеиной горе, горе-то какое. Сынок ее Паша, да ты его знаешь, он прош­лое летось привозил на тракторе дрова к церкви. Ну так вот, позавчера у Агриппины, что при дороге живет, огород пахали. Потом, знамо дело, расплатилась она с ними, как полагается, са­могоном. Так они, заразы, всю бутыль выпили и поехали. «Кировец»-то, на котором Пашка работал, перевернулся, ты знаешь, ка­кие высокие у трассы обочины. В прошлом году, помнишь, Семен перевернулся, но тот жив остался. А Паша наш, сердечный, в окно вывалился, и трактором-то его придавило. Ой, горе-то, горе матери евоной Дуньке, совсем без кормильца осталась, мужа схо­ронила, теперь сынок. Уж, батюшка, дорогой наш, Христом Бо­гом просим, поедем, послужим панихидку над гробом, а завтра в церковь повезут отпевать. Внучек мой тебя сейчас отвезет.
- Хорошо, поедем, поедем, - захлопотал отец Федор. - Толь­ко ладан да кадило возьму.
- Возьми, батюшка, возьми, родненький, все, что тебе надо, а я пожду здесь, за калиткой.
Отец Федор быстро собрался и через десять минут вышел. У калитки его ждал внук Марии на мотоцикле «Урал». Позади его примостилась Мария, оставив место в коляске для отца Фе­дора. Отец Федор подобрал повыше рясу, плюхнулся в коляску:
- Ну, с Богом, поехали.
Взревел мотор и понес отца Федора навстречу его роковому часу. Около дома Евдокии Кривошеиной толпился народ. Дом маленький, низенький, отец Федор, проходя в дверь, не нагнул­ся вовремя и сильно ударился о верхний дверной косяк; помор­щившись от боли, пробормотал:
- Ну что за люди, такие низкие двери делают, никак не могу привыкнуть.
В глубине сеней толпились мужики.
- Отец Федор, подойди к нам, - позвали они.
Подойдя, отец Федор увидел небольшой столик, в беспоряд­ке уставленный стаканами и нехитрой закуской.
- Батюшка, давай помянем Пашкину душу, чтоб земля была ему пухом.
Отец Федор отдал Марии кадило с углем и наказал идти раз­жигать. Взял левой рукой стакан с мутной жидкостью, правой широко перекрестился:
- Царство Небесное рабу Божию Павлу, - и одним духом осушил содержимое стакана. «Уже не та, что была у партор­га», - подумал он. От второй стопки, тут же ему предложенной, отец Федор отказался и пошел в дом.
В горнице было тесно от народа. Посреди комнаты стоял гроб. Лицо покойника, еще молодого парня, почему-то стало черным, почти как у негра. Но вид был значительный: темный костюм, белая рубаха, черный галстук, словно и не тракторист лежал, а какой-нибудь директор совхоза. Правда, руки, сложен­ные на груди, были руками труженика, мазут в них до того въелся, что уже не было никакой возможности отмыть.
Прямо у гроба на табуретке сидела мать Павла. Она ласково и скорбно смотрела на сына и что-то шептала про себя. В душ­ной горнице отец Федор почувствовал, как хмель все больше разбирает его. В углу, около двери и в переднем углу, за гробом, стояли бумажные венки. Отец Федор начал панихиду, бабки тонкими голосами подпевали ему. Как-то неловко махнув кади­лом, он задел им край гроба. Вылетевший из кадила уголек под­катился под груду венков, но никто этого не заметил.
Только отец Федор начал заупокойную ектенью, как разда­лись страшные вопли:
- Горим, горим!
Он обернулся и увидел, как ярко полыхают бумажные вен­ки. Пламя перекидывалось на другие. Все бросились в узкие двери, в которых сразу же образовалась давка. Отец Федор ски­нул облачение, стал наводить порядок, пропихивая людей в двери. «Вроде все, - мелькнуло у него в голове. - Надо выбе­гать, а то будет поздно». Он бросил последний взгляд на покой­ника, невозмутимо лежащего в гробу, и тут увидел за гробом сгорбившуюся фигуру матери Павла - Евдокии. Он бросился к ней, поднял ее, хотел нести к двери, но было уже поздно, вся дверь была объята пламенем. Отец Федор подбежал к окну и ударом ноги вышиб раму, затем, подтащив уже ничего не сооб­ражавшую от ужаса Евдокию, буквально выпихнул ее из окна.
Потом попробовал сам, но понял, что в такое маленькое окно его грузное тело не пролезет. Стало нестерпимо жарко, голова закружилась; падая на пол, отец Федор бросил взгляд на угол с образами - Спаситель был в огне. Захотелось перекреститься, но рука не слушалась, не поднималась для крестного знамени. Перед тем как окончательно потерять сознание, он прошептал: «В руце Твои, Господи, Иисусе Христе, предаю дух мой, будь милостив мне, грешному».
Икона Спасителя стала коробиться от огня, но сострадательный взгляд Христа по-доброму продол­жал взирать на отца Федора. Отец Федор видел, что Спаситель мучается вместе с ним.
- Господи, - прошептал отец Федор, - как хорошо быть все­гда с Тобой.
Все померкло, и из этой меркнущей темноты стал разгорать­ся свет необыкновенной мягкости, все, что было до этого, как бы отступило в сторону, пропало. Рядом с собой отец Федор ус­лышал ласковый и очень близкий для него голос:
- Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю.
Через два дня приехал благочинный, отец Леонид Звякин, и, вызвав из соседних приходов двух священников, возглавил чин отпевания над отцом Федором. Во время отпевания церковь была заполнена до отказа народом так, что некоторым прихо­дилось стоять на улице. Обнеся гроб вокруг церкви, понесли на кладбище. За гробом, рядом со звонарем Парамоном, шел его внук Петя. Взгляд его был полон недоумения, ему не верилось, что отца Федора больше нет, что он хоронит его.
В Бузихино на день похорон были приостановлены все сель­хозработы. Немного посторонясь, шли вместе с односельчана-ми председатель и парторг колхоза. Скорбные лица бузихинцев выражали сиротливую растерянность. Хоронили пастыря, став­шего за эти годы всем односельчанам родным и близким чело­веком. Они к нему шли со всеми своими бедами и нуждами, двери дома отца Федора всегда были для них открыты. К кому придут они теперь? Кто их утешит, даст добрый совет?
- Не уберегли мы нашего батюшку-кормильца, - причитали старушки, а молодые парни и девчата в знак согласия кивали головами: не уберегли.
В доме священника для поминок были накрыты столы лишь для духовенства и церковного совета. Для всех остальных сто­лы поставили на улице в церковной ограде, благо погода была хорошая, солнечная.
Прямо возле столов стояли фляги с самогоном, мужики под­ходили и зачерпывали, кто сколько хочет. Около одного стола стоял Василий, брат парторга, уже изрядно захмелевший, он объяснял различие между самогоном и водкой.
- А что ты в деревню не вертаешься? - вопрошали мужики.
- Э-э, братки, а жена-то! Она же у меня городская, едрена вошь! Так и хочется выругаться, но нельзя, покойник особый! Мировой был батюшка, он не велел - и не буду, но обидно, что умер, потому и ругаться хочется.
За другим столом Захар Матвеевич, сварщик с МТС, расска­зывал:
- Приходит как-то ко мне отец Федор, попросил пилку. Ну мне жалко, что ли? Я ему дал. Утром пошел в сад, смотрю: у меня все яблони обработаны, чин-чинарем. Тут я сообразил, для чего он у меня пилку взял: заметил, что я давно сад запустил, он его и обработал. Ну где вы еще такого человека встретите?
- Нигде, - соглашались мужики. - Такого батюшку, как наш покойный отец Федор, во всем свете не сыщешь.
В доме поминальная трапеза шла более благообразно, неже­ли на улице. Все молча кушали, пока, наконец, батюшка, сидев­ший рядом с благочинным, не изрек:
- Да, любил покойничек выпить, Царство ему Небесное, вот это его и сгубило. Был бы трезвый, непременно выбрался бы из дома, ведь никто больше не сгорел...
- Не пил бы отец Федор, так и пожара бы не случилось, - назидательно оборвал благочинный.
На сороковой день мужики снова устроили грандиозную пьянку на кладбище, проливая хмельные слезы на могилу отца Федора.
Прошел ровно год. Холмик над могилой отца Федора не­много просел и зарос пушистой травкой. Рядом стояла береза, за ней, в сооруженном Петькой скворечнике, жили птицы. Они пели по утрам над могилой. По соседству был захоронен трак­торист Павел. В день годовщины около его могилы сидела, сгорбившись, Евдокия Кривошеина. Она что-то беззвучно шеп­тала, когда к могиле отца Федора подошел Петя. На плече у него была удочка, в руках пустой мешочек.
- Эх, тетя Дуся, - с сокрушением вздохнул Петя, - хотел отцу Федору принести карасиков на годовщину, чтоб помяну­ли, он ведь очень любил жареных карасей в сметане. Так на прошлой неделе Женька Путяхин напился и с моста трактор свалил в пруд, вместе с тележкой, а она полная удобрений химических. Сам-то он жив остался, а рыба вся погибла.
Петя еще раз тяжело вздохнул, глядя на могилу отца Федора.
На могиле лежали яички, пирожки, конфеты и наполовину налитый граненый стакан, покрытый сверху кусочком хлеба домашней выпечки. Петя молча взял стакан, снял с него хлеб, в нос ударил тошнотворный запах сивухи; широко размахнув­шись рукой, он далеко от могилки выплеснул содержимое ста­кана. Затем достал из-за пазухи фляжку, в которую загодя на­брал чистой воды из родника, что за селом в Большом овраге, наполнил водой стакан, положил снова на него хлеб и осторож­но поставил на могильный холмик.
Затем внимательно взгля­нул на портрет отца Федора, укрепленный на дубовом восьмиконечном кресте. С портрета на него смотрел отец Федор, одобрительно улыбаясь. Петя улыбнулся отцу Федору в ответ, а по щекам его текли чистые детские слезы.

[Лунная Лиса]

РАКУШЕЧКА

Сегодня мне под руку, не вовремя, позвонил Серега.
Я был дико занят на работе и быстро свел разговор на «нет»:
- Привет Серега, как сам? Как погода во Львове?
- Погода ниче так. Мы с дочкой сегодня зашли в природоведческий музей и ради смеха искали нашу ракушку. Прикинь…
- Какую ракушку? Серега, слушай, я сейчас на работе и не особо могу разговаривать. Давай попозже перезвоню.
- А, ну бай. Звони…

И тут я все вспомнил…

Серега мой друг из глубокого львовского детства. Он знает обо мне такое, что даже я сам уже забыл.
Жизнь нас покидала, а его еще и изрядно поклевала. Когда-то Серега был чемпионом Украины по дзюдо, потом слегка бандитствовал, неслабо кололся и наконец слез со всей этой хрени. Сейчас он весь седой, но все такой же высокий, красивый и всегда загорелый, а главное – живой…
Даже мой придирчивый и циничный сынок, пообщавшись с Серегой, сказал: «Папа, а ты знаешь, я кажется понял, почему он твой лучший друг. Он классный и по взрослому со мной разговаривал, а вы с ним дурачились как маленькие дети…»

Дело было почти сорок лет назад. (Как давно, ужас. А я до сих пор все валяю дурака и даже езжу на работу на самокатике…)

Нам по восемь лет и мы с Серегой после уроков приехали за город, чтобы полюбоваться грохочущими мотогонками. Присели на закопанную покрышку на краю трассы сидим, болеем - каждый за своего мотоциклиста.
Мимо нас пролетел очередной «мотык» и из под его колеса, вдруг выскочил камень величиной с большую картофелину. Подкатился к нашим ногам и неожиданно, сам собой распался на две половинки.
Серега поднял кусок и перекрикивая шум моторов заорал:
- Смотри, ракушка!

Из камня действительно торчала белая ракушка размером с пятикопеечную монету.
Тут я сразу понял, что наша жизнь удалась…
Мы продадим эту бесценную окаменевшую ракушку в наш природоведческий музей и станем самыми богатыми людьми города Львова.
Сошлись на том, что меньше чем за тысячу рублей, свалившееся счастье никак не отдадим.
А за эти деньги купим два цветных телевизора, два велосипеда «Орленок» и во веки вечные будем считаться основными добытчиками своих семей…
Мы присмотрелись под ноги повнимательней и к нашему неописуемому восторгу обнаружили, что практически в каждом камне виднеются кусочки раковин и улиток. Да это же несметные богатства! Жаль, под открытым небом валяются, хоть бы не отсырели и не испортились пока…
Главное, чтобы никто кроме нас их не заметил, а то плакали наши цветные телевизоры.

Через два часа мы уже были в кассе и вместо двух детских билетов, попросили позвать директора музея, у нас, мол, к нему срочное дело.
Ждали мы долго, но не напрасно, к нам наконец вышла вязанная старушка, в очках, как будто сделанных из двух половинок стеклянного шара, от чего ее увеличенные глаза, казалось смотрели сквозь банки с водой:
- Добрый день. Я директор этого музея. Что вы хотели, молодые люди?
- Здравствуйте, мы нашли древний клад. Вернее, настоящую окаменевшую ракушку и хотим продать ее вашему музею.
- Серега подтвердил:
- Да, за тысячу рублей.
- За тысячу? Очень интересно. Ну, показывайте ваш клад.
Мы показали.
Старушка повертела камешек артритными руками, поднесла к очкам, улыбнулась и спросила:
- Вы увлекаетесь природой?
- Да очень увлекаемся, но все равно хотим его продать…

Старушка поколебалась, потом достала свой маленький кожаный кошелечек и сказала: -"Ладно, покупаю" и стала рыться внутри.

У нас в ужасе сжались сердца, ведь не похоже, чтобы в этом малюсеньком кошелечке поместилась бы целая тысяча. Мы представляли ее в виде толстенной пачки денег размером с буханку хлеба, а тут сморщенный старушечий кошелечик.

Наконец бабушка достала смятый рыжий рубль и протянула нам:
- Тысячи у меня не оказалось, но за рубль, я могу купить вашу драгоценность…
- Как за рубль!? Этой ракушке может быть целый миллион лет, а Вы - рубль!
- Не миллион, а как минимум миллионов шестьдесят, а то и больше, но у меня, к сожалению, нет для вас тысячи. Не хотите, не продавайте, а устройте в своей школе музей.
- Ну... ну, ладно, пускай будет рубль. А наша ракушка попадет под стекло, на нее можно будет прийти и посмотреть?
- Ну не знаю, что-нибудь придумаем… Вы не расстраивайтесь ребята, пойдемте со мной.

И мы поплелись за бабушкой внутрь музея, мимо чучел мамонтов, саблезубых тигров и недобрые взгляды питекантропов. Наконец подошли к большому круглому камню размером с колесо от грузовика. Это оказалась огромная окаменевшая улитка.
Бабушка кивнула на нее и сказала:
- Не переживайте, что продешевили, вот посмотрите какая здоровая, и то мы купили ее всего за три рубля, а ваша ведь маленькая совсем и моложе на сотню миллионов лет.
Нам с Серегой стало стыдно за наш камушек. В сравнении с этой громадиной, он смотрелся как соринка, размер все-таки имел значение.
Я на секунду представил себе тех пионеров, которые притащили эту каменную дуру…

Директриса протянула нашу ракушку и сказала:
- Если вам так жалко с ней расставаться, то заберите назад. Не бойтесь, рубль можете оставить себе…
Мы благородно отклонили это предложение – сделка – есть сделка и Серега сказал:
- А мы знаем, где полно таких ракушек, хотите притащим?
- Нет!!! Быстро ответила бабушка, потом потрепала нас за чубчики, попрощалась и шаркающей походкой потащила нашу реликвию в неизвестном направлении.

...Мы сидели в кафе-мороженное, со смаком проедали ископаемое богатство и с тревогой прикидывали - не затеряется ли наша маленькая ракушечка, среди саблезубых тигров и улиток переростков…

http://storyofgrubas.livejournal.com/115890.html
и оттуда же, того же автора

Ключевые проблемы

«Никогда не перепрыгивайте пропасть, там где ее нет…»
(Народная мудрость)

Мы с моим восьмилетним, тогда еще незагорелым напарником, сидели в кафе и любовались Черногорией. Шел всего лишь первый день, впереди ждала целая двухнедельная вечность моря, гор и местной кухни с восхитительно наглым вкусом продуктов пахнущих детством.
Маска, трубка и большие махровые полотенца висящие на спинке стула, настойчиво тянули к береговой линии.
Сын ускоренно размазывал салат по щекам, а я задумчиво крутил в руках маленький блестящий ключ от… Черногории.

У мооего древнего институтского друга Богдана, есть маленькое хобби – в тех местах, где ему было хорошо, он непременно покупает домик или квартирку. Не обидел он и Черногорию, приобрел тут огроменную квартирищу.
Месяц назад, заехал, как-то ко мне в Москву и сказал:
- Хочешь хорошо отдохнуть? Вот тебе адрес и ключ от Черногории.

И вот я сижу в кафе, пускаю ключом солнечные зайчики и думаю – как же мне его сберечь – этот проклятый ключ? Нас тут никто не знает, Богдан сейчас в Японии и если я вдруг посею этот ключ, то до Москвы нам придется добираться без денег, паспортов и чемоданов, а только при помощи полотенец, маски и так себе трубки…

Пришли к морю, расположились, тут до нас докатились вялые отголоски какого-то пляжного кипиша, оказалось, что недавно кто-то украл сумку с кошельком. То ли русские, то ли у русских.
Я оценил свои мелкие карманы в плавательных шортах, пригорюнился и понял, что как это не грустно, но купаться нам с хлопчиком придется по очереди. А жаль.
Сын запричитал:
- Ну почему? Ну почему нельзя спрятать ключ под полотенца и купаться вдвоем?
- Потому что, если вдруг его сопрут, то нам до конца своих дней придется жить в Черногории и питаться бананами с вон той пальмы, если она вообще банановая. Видишь, мы даже этого не знаем.
- Может, ключ будем оставлять кому-нибудь, когда идем на море?
- Кому? Вон тому продавцу зонтиков или официанту из кафе? Там же добра, на черт знает сколько деньжищ, не считая наших чемоданов. Я даже себе не могу доверить этот несчастный ключ.
- А мне?

Я помялся и ответил:
- Тебе, Юра, я бы доверил хоть свою жизнь, но… ключ не доверю, потеряешь, разве только охранять. Это серьезное дело.
- Понятно, я бы тоже тебе доверил свою жизнь… и даже ключ.

Прошел день поочередного купания, на следующее утро, мы шатались по городу в поисках мастерской по изготовлению дубликатов ключей, но язык довел нас только до человека, который на сербском, кое-как объяснил, что за пять евро может выломать любую дверь – «Пошли, покажете какую»
До вечера опять пришлось плавать строго поочередно…
Через день я придумал просверлить в ушке ключа дырку побольше и купить хороший велосипедный замок.
Назавтра, по дороге к морю незаметно приковал нашего бесценного мучителя к стальным прутьям какого-то палисадника и уже ключик от велозамка доверил охранять мокрым полотенцам на берегу.
Наконец-то мы с сыном плавали вместе… но не долго.
Меня обуревали тягостные предчувствия и не напрасно. Возле нашего пристегнутого ключа собрался консилиум из двух сербских пацанят и старой бабушки с большими садовыми ножницами.
Еле успел отстегнуть.
На следующий день опять купались по очереди.
Ключ меня все больше бесил, унижал и портил отпуск.
Привязать себе на шею? Так он слетит в воде, а если привязать покороче, то придется с ним спать, к тому же ключи на шее я с детства отлюбил… Да и что это должна быть за веревочка, которая не порвется и не раскиснет в морской воде? Идеальный вариант – велосипедный замок.
Жизнь усложнялась.
Наступил новый день отдыха в шикарной стометровой квартире и тут наконец-то меня осенило – нужно всего лишь приковывать этот проклятый ключ к горизонтальному тросу держащему буйки! И как же я сразу не догадался!?
Утром приплыл к буйкам, семь раз отмерял и… вернулся обратно к берегу. Вернулся чтобы найти в магазине подходящего резинового утенка и веревочку, купил и поплыл обратно к буйкам, пристегивать ключ.
Те, кто болтался в Адриатическом море у буйков, пытаясь пристегнуть ключик от чужой квартиры велосипедным замком, наверняка сразу догадались - зачем мне резиновый утенок, остальным придется пояснить: Утенок привязывается к ключу, чтобы тот не потонул, если случайно уронить в воду, а после пристегивания к буйку, утенок отвязывается, чтобы не привлекать внимания проплывающих мимо.
Игла в яйце, яйцо в утке, утка в ларце и так далее…
Одним словом – технология хранения нашего проклятого ключа-кровопийцы, могла соперничать со сложностью хранения ядерного чемоданчика.
Пару последующих дней схема отлично работала, но я чувствовал себя кавказкой овчаркой охраняющей огород с клубникой. Когда к «нашему» буйку подплывали люди, я становился в стойку и делал над собой усилие, чтобы не залаять.

Однажды вечером случилось страшное – пока я уставший и довольный приплыл отстегивать наш секрет - эта вечно-улыбающаяся скотина – резиновый утенок, выскользнул из удавки и уронил ключ в чистейшие воды Адриатики…
Глубина - метров пять, может больше, мне проверить так и не удалось.
На берегу нашел загорелого, специально обученного черногорца, который за десять евро сумел донырнуть и найти наш маленький противный ключик с неприлично расточенной дырой.

С тех пор, мы опять плавали по очереди, а потом на пляже появилось много веселых соотечественников, разных местных нищих всех мастей и мы тем более плавали по очереди.
Потом… Потом наши «ключевые проблемы» кончились, мы наконец летели в самолете домой, я дремал, а сын хвастался своим зубом, который выпал еще в первый день отдыха:
- Вот он, видишь? Не потерялся, смотри какой остренький. Папа, как думаешь, для восьмилетних детей, зубная фея еще работает?
- Работает, работает, а кстати, как ты за все время умудрился его не посеять, он же такой маленький?
- Так у меня же в плавках есть секретный карманчик, он закрывается на молнию и пуговицу. Жаль, что ты не мог доверить мне ключ. Мы бы купались не по очереди…

[Лунная Лиса]

О попе и мерседесе

[Эдельвейс]

ЁLка, замечательный рассказ.спасибо большое! Хотелось бы приобрести книги автора.

[Лунная Лиса]

Бабьи басни

Добавлено спустя 31 минуту:

Одна женщина забеременела второй раз. В принципе, один взрослый ребенок у нее уже был, карьера шла в гору, да и возраст не молодёжный... В итоге, решила она прервать беременность. Записалась к врачу на прием после работы.
Но тут произошло НЕЧТО, что перевернуло её жизнь...
Наш админ в офисе, через какой-то промежуток времени, принудительно менял всем пароли на вход в компьютеры. Обычно менял он их сам вечерком, пользуясь генератором случайных паролей (ну, то есть программа случайным образом подбирала комбинацию букв и цифр, а он затем выбирал более или менее запоминающиеся и распределял по сотрудникам), а под утро ты под клавиатурой находил кусочек бумажки с новым паролем.
Так вот, в тот день, когда моя коллега должна была идти на аборт, под клавиатурой она нашла свой новый пароль на компьютер: "PLZMOMNO", что единственно расшифровывается, как Please Mom No (Пожалуйста, Мама, Нет).
Такой знак только слепой не заметит. Она позвонила и отменила прием у врача. Её детёночку сейчас уже пятый год, наверное. Первое слово ребёночка было "спасибо".

http://logossophia.livejournal.com/365185.html

[Иулия]

Этот рассказ тронул мою душу еще пару лет назад. Вспомнила перед Рождеством

Молитва алтарника

В Рождественский сочельник после чтения Царских часов протодиакон сетовал:
- Что за наваждение в этом году? Ни снежинки. Как подумаю, завтра Рождество, а снега нет, - никакого праздничного настроения.
- Правда твоя, - поддакивал ему настоятель собора, - в космос летают, вот небо и издырявили, вся погода перемешалась. То ли зима, то ли еще чего, не поймешь.
Алтарник Валерка, внимательно слушавший этот разговор, робко вставил предложение:
- А вы бы, отцы честные, помолились, чтобы Господь дал нам снежку немножко.
Настоятель и протодиакон с недоумением воззрились на всегда тихого и безмолвного Валерия: с чего это он, мол, осмелел? Тот сразу заробел:
- Простите, отцы, это я так просто подумал, - и быстро юркнул в «пономарку».
Настоятель повертел ему вслед пальцем у виска. А протодиакон хохотнул:
- Ну Валерка чудак, думает, что на небесах, как дом быта: пришел, заказал и получил, что тебе надо.
После ухода домой настоятеля и протодиакона Валерка, выйдя из алтаря, направился в собор к иконе Божией Матери «Скоропослушница». С самого раннего детства, сколько он себя помнит, его бабушка всегда стояла здесь и ухаживала за этой иконой во время службы. Протирала ее, чистила подсвечник, стоящий перед ней. Валерка всегда был с бабушкой рядом. Бабушка внука одного дома не оставляла, идет на службу - и его за собой тащит. Валерка рано лишился родителей, и поэтому его воспитывала бабушка. Отец Валерки был законченный алкоголик, избивал частенько свою жену. Бил ее, даже когда была беременна Валеркой. Вот и родился он недоношенный, с явными признаками умственного расстройства. В очередном пьяном угаре Валеркин папа ударил его мать о радиатор головой так сильно, что она отдала Богу душу. Из тюрьмы отец уже не вернулся. Так и остался Валерка на руках у бабушки. Кое-как он окончил восемь классов в спецшколе для умственно отсталых, но главной школой для него были бабушкины молитвы и соборные службы. Бабушка умерла, когда ему исполнилось 19 лет. Настоятель пожалел его - куда он, такой убогий? - и разрешил жить при храме в сторожке, а чтобы хлеб даром не ел, ввел в алтарь подавать кадило. За тихий и боязливый нрав протодиакон дал ему прозвище Трепетная Лань. Так его и называли, посмеиваясь частенько над наивными чудачествами и безтолковостью. Правда, что касается богослужения, безтолковым его назвать было никак нельзя. Что и за чем следует, он знал наизусть лучше некоторых клириков. Протодиакон не раз удивлялся: «Валерка наш - блаженный, в жизни ничего не смыслит, а в уставе прямо дока какой!»
Подойдя к иконе «Скоропослушница», Валерий затеплил свечу и установил ее на подсвечник. Служба уже закончилась, и огромный собор был пуст, только две уборщицы намывали полы к вечерней службе. Валерка, встав на колени перед иконой, опасливо оглянулся на них.
Одна из уборщиц, увидев, как он ставит свечу, с раздражением сказала другой:
- Нюрка, ты посмотри только, опять этот ненормальный подсвечник нам воском зальет, а я ведь только его начистила к вечерней службе! Сколько ему ни говори, чтобы между службами не зажигал свечей, он опять за свое! А староста меня ругать будет, что подсвечник нечищеный. Пойду пугану эту Трепетную Лань.
- Да оставь ты парня, пущай молится.
- А что, он тут один такой? Мы тоже молимся, когда это положено. Вот начнет батюшка службу, и будем молиться, а сейчас не положено, - и она, не выпуская из рук швабру, направилась в сторону коленопреклоненного алтарника. Вторая, преградив ей дорогу, зашептала:
- Да не обижай ты парня, он и так Богом обиженный, я сама потом подсвечник почищу.
- Ну, как знаешь, - отжимая тряпку, все еще сердито поглядывая в сторону алтарника, пробурчала уборщица.
Валерий, стоя на коленях, тревожно прислушивался к перебранке уборщиц, а когда понял, что беда миновала, достал еще две свечи, поставил их рядом с первой, снова встал на колени:
- Прости меня, Пресвятая Богородица, что не вовремя ставлю тебе свечки, но когда идет служба, тут так много свечей стоит, что ты можешь мои не заметить. Тем более они у меня маленькие, по десять копеек. А на большие у меня денег нету и взять-то не знаю где.
Тут он неожиданно всхлипнул:
- Господи, что же я Тебе говорю неправду. Ведь на самом деле у меня еще семьдесят копеек осталось. Мне сегодня протодиакон рубль подарил: «На, - говорит, - тебе, Валерка, рубль, купи себе на Рождество мороженое крем-брюле, разговейся от души». Я подумал: крем-брюле стоит двадцать восемь копеек, значит, семьдесят две копейки у меня остается и на них я смогу купить Тебе свечи.
Валерка наморщил лоб, задумался, подсчитывая про себя что-то. Потом обрадованно сказал:
- Тридцать-то копеек я уже истратил, двадцать восемь отложил на мороженое, у меня еще сорок две копейки есть, хочу купить на них четыре свечки и поставить Твоему родившемуся Сыночку. Ведь завтра Рождество.
Он, тяжко вздохнув, добавил:
- Ты меня прости уж, Пресвятая Богородица. Во время службы около Тебя народу всегда полно, а днем - никого. Я бы всегда с Тобою здесь днем был, да Ты ведь Сама знаешь, в алтаре дел много. И кадило почистить, ковры пропылесосить, и лампадки заправить. Как все переделаю, так сразу к Тебе приду.
Он еще раз вздохнул:
- С людьми-то мне трудно разговаривать, да и не знаешь, что им сказать, а с Тобой так хорошо, так хорошо! Да и понимаешь Ты лучше всех. Ну, я пойду.
И, встав с колен, повеселевший, он пошел в алтарь. Сидя в «пономарке» и начищая кадило, Валерий мечтал, как купит себе после службы мороженое, которое очень любил. «Оно вообще-то большое, это мороженое, - размышлял парень, - на две части его поделить, одну съесть после литургии, а другую - после вечерней».
От такой мысли ему стало еще радостнее. Но что-то вспомнив, он нахмурился и, решительно встав, направился опять к иконе «Скоропослушница». Подойдя, он со всей серьезностью сказал:
- Я вот о чем подумал, Пресвятая Богородица, отец протодиакон - добрый человек, рубль мне дал, а ведь он на этот рубль сам мог свечей накупить или еще чего-нибудь. Понимаешь, Пресвятая Богородица, он сейчас очень расстроен, что снега нет к Рождеству. Дворник Никифор, тот почему-то, наоборот, радуется, а протодиакон вот расстроен. Хочется ему помочь. Все Тебя о чем-то просят, а мне всегда не о чем просить, просто хочется с Тобой разговаривать. А сегодня хочу попросить за протодиакона, я знаю, Ты и Сама его любишь. Ведь он так красиво поет для Тебя “Царице моя Преблагая...”
Валерка закрыл глаза, стал раскачиваться перед иконой в такт вспоминаемого им мотива песнопения. Потом, открыв глаза, зашептал:
- Да он сам бы пришел к Тебе попросить, но ему некогда. Ты же знаешь, у него семья, дети. А у меня никого нет, кроме Тебя, конечно, и Сына Твоего, Господа нашего Иисуса Христа. Ты уж Сама попроси Бога, чтобы Он снежку нам послал. Много нам не надо, так, чтобы к празднику беленько стало, как в храме. Я думаю, что Тебе Бог не откажет, ведь Он Твой Сын. Если бы у меня мама чего попросила, я бы с радостью для нее сделал. Правда, у меня ее нет, все говорят, что я - сирота. Но я-то думаю, что я не сирота. Ведь у меня есть Ты, а Ты - Матерь всем людям, так говорил владыка на проповеди. А он всегда верно говорит. Да я и сам об этом догадывался. Вот попроси у меня чего-нибудь, и я для Тебя обязательно сделаю. Хочешь, я не буду такое дорогое мороженое покупать, а куплю дешевенькое, за девять копеек - молочное.
Он побледнел, потупил взор, а потом, подняв взгляд на икону, решительно сказал:
- Матерь Божия, скажи Своему Сыну, я совсем не буду мороженое покупать, лишь бы снежок пошел. Ну, пожалуйста. Ты мне не веришь? Тогда я прямо сейчас пойду за свечками, а Ты, Пресвятая Богородица, иди к Сыну Своему, попроси снежку нам немного.
Валерий встал и пошел к свечному ящику, полный решимости. Однако чем ближе он подходил, тем меньше решимости у него оставалось. Не дойдя до прилавка, он остановился и, повернувшись, пошел назад, сжимая во вспотевшей ладони оставшуюся мелочь. Но, сделав несколько шагов, повернул опять к свечному ящику. Подойдя к прилавку, он нервно заходил около него, делая безсмысленные круги. Дыхание его стало учащенным, на лбу выступила испарина. Увидев его, свечница крикнула:
- Валерка, что случилось?
- Хочу свечек купить, - остановившись, упавшим голосом сказал он.
- Господи, ну так подходи и покупай, а то ходишь, как маятник.
Валерка тоскливо оглянулся на стоящий вдали кивот со «Скоропослушницей». Подойдя, высыпал мелочь на прилавок и осипшим от волнения голосом произнес:
- На все, по десять копеек.
Когда он получил семь свечей, у него стало легче на душе.
...Перед вечерней Рождественской службой неожиданно повалил снег пушистыми белыми хлопьями. Куда ни глянешь, всюду в воздухе кружились белые легкие снежинки. Детвора вывалила из домов, радостно волоча за собой санки. Протодиакон, солидно вышагивая к службе, улыбался во весь рот, раскланиваясь на ходу с идущими в храм прихожанами. Увидев настоятеля, он закричал:
- Давненько, отче, я такого пушистого снега не видел, давненько. Сразу чувствуется приближение праздника.
- Снежок - это хорошо, - ответил настоятель, - вот как прикажете синоптикам после этого верить? Сегодня с утра прогноз погоды специально слушал, заверили, что без осадков. Никому верить нельзя.
Валерка, подготовив кадило к службе, успел подойти к иконе:
- Спасибо, Пресвятая Богородица, какой добрый у Тебя Сын, мороженое-то маленькое, а снегу вон сколько навалило.
«В Царствии Божием, наверное, всего много, - подумал, отходя от иконы, Валерка. - Интересно, есть ли там мороженое вкуснее крем-брюле? Наверное, есть», - заключил он свои размышления и радостный пошел в алтарь.
http://proza-pravoslavie.narod.ru/preod ... arnik.html